— Что — «только»? — немедленно вцепилась в слово Тамара. — Ну, Договаривай!

— Только не утечь вам с коня. Двадцать дружинников, да у Брекатила заклятие какое-то в кисете — даровень незнатский. Зряшный разговор. Спать давайте.

— А что кликуша — и впрямь будущее может предсказать? — словно бы и не слыша последних слов итера, спросила девушка.

— Мочь-то она может… Не, зряшный разговор. Подсадный.

Мыря полыхнул на Тамару кошачьим глазом, бочком передвинулся к парню:

— Ты, молодец, дорогу-то в этот урман знаешь?

— Может, и знаю, — неопределенно протянул тот, отворачиваясь к стене, — только незнатю слова не скажу.

— Ну и ладно, — кивнул домовой. — Утро нас рассудит…

Они вскоре уснули, а Тамара еще долго лежала в наполненном скрипами и древесными стонами полумраке, прислушивалась к смеху дружинников над головой и думала о маме, о доме, о Москве…

…Незнать проснулся первым. Потянувшись, он тихо выбрался из клетушки и по суковатой сходне поднялся на палубу, поеживаясь от утренней свежести. Здесь уже было людно.

Низкий, мусорный лес, ползущий за бортами коня, серебрился инеем. Небо сплошь затянули облака. Дали тонули в дымке. Где-то трубили лоси, одиноко расхохоталась в зарослях сойка.

На большой куче песка в носовой части коня горел костер. Над огнем висели два артельных котла, в одном варился кулеш, в другом побулькивал сбитень. Дружинники сгрудились у живого пламени, грели руки, переговаривались.

— …А ты не бойся, твое дело служивое. Вот прошлым летом я на Опоясный камень ходил, — продолжая разговор, начал рассказ крепкий, не старый еще мужик со шрамом в углу рта. — Старшина нас пять десятков отрядил — княжьего посланника сопровождать. Шли мы двумя конями, не долго, не коротко, пока до Волыни-реки не добрались. Тут нас итеры и приняли. Как начали пчел пускать — страсть! Кого насмерть побили, кого ранили. Ну, посланник, боярин Колгуй Дран-сын — слыхали небось? — он рассуждать не стал, заклятие Всеблагого Отца достал да ка-ак вдарил по силе итерской! Лес на пять десятков шагов выжег, камень поплавил, оба коня спалил. Нас шестеро только и уцелело, а уж итеры-то все легли. Во как! Так что не дрожи, заячье ухо! У нас итер всего один, и тот недужный да без шибала.

Серая ворона уселась на торчащий корень и протяжно каркнула.

Кто-то из дружинников запустил в нее веткой. Кашевар длинной ложкой снял пробу и объявил:

— Скоро готово будет.

— Давай, не тяни! Жрать охота! — зашумели дружинники.

— Что я, брюхом котлы греть должон? — возмутился кашевар. — Сказал — скоро…

Заметив незнатя, он осекся и поклонился, придерживая бороду. Дружинники посуровели, поднялись на ноги, тоже принялись отвешивать поклоны. Мыря кивнул им, приблизился к костру, заглянул в котлы.

— А и правда скоро, — усмехнулся он. — Где ж Брекатило-то? Проспит харч.

— Господин дружинный голова отдыхают, — важно сообщил давешний дружинник со шрамом.

— Вот ты, говорливый, мне его и позови, — распорядился Мыря. — И этого, как его… итера с девкой моей приведи.

Переглянувшись с товарищами, дружинник спустился вниз. Тамара и итер вскоре появились, а вот Зубана пришлось ждать. Наконец и он, позевывая, выбрался на палубу:

— Что случилось?

— Еще не случилось. — Незнать прищурился. — Но сейчас случится. Все, голова, кончился ваш поход.