Изменить размер шрифта - +
Заводской мастер поначалу хмурился.

— Какой еще «Томасовский» способ? — недоверчиво бурчал он. — Бессемер — слыхали, пробовали, дрянь одна выходит, чугун у нас не тот.

— А я вам говорю — выйдет! — горячился я. — Везде выходит — почему в вас не получится? Дам вам денег на переоборудование, на постройку нового прокатного стана! Я привезу сюда инженеров, которые научат ваших мастеров работать по-новому! И через год вы будете выпускать столько рельсов, что сможете озолотиться на одном только моем заказе. А главное — на всю Россию вашу цену никто перебить не сможет!

Аристарх Степанович слушал, и постепенно лицо его прояснялось. Конечно, он мог не понимать до конца моих слов о «конвертерах» и «фосфоре», но он прекрасно понимал язык цифр, себестоимости и прибыли.

— Интересные вы, сударь, вещи рассказываете, — наконец произнес он, и в его глазах блеснул огонек. — Очень интересно. Надо бы с хозяевами потолковать… И расчеты твои поглядеть.

Переговоры с заводчиками заняли почти неделю. Я предлагал 1 рубль за пуд рельсов, заводчики же хотели1 рубль 70 копеек, — цена, по которой приобретало рельсы ГОРЖД. Наконец, мы ударили по рукам: я вкладывал в производство собственных триста тысяч серебром, входя в долю Верх-Исетского завода, и заказывал полтора миллиона пудов рельсов ценой 1 ₽ 15 коп за пуд. На мои деньги на заводе должны были внедрить самый прогрессивный — томасовский — способ плавки стали, что и позволяло радикально снизить цену. Тяжелый, неповоротливый маховик уральской промышленности, смазанный жаждой наживы и обещанием новых технологий, медленно, со скрипом, но все же начал поворачиваться в нужную мне сторону.

Но оставалась главная проблема. Как выбраться из этого уральского тупика? Дороги, раскисшие от весенней распутицы, превратились в непроходимое болото. Телеграфа еще не было, а ехать на перекладных, застревая в грязи на каждой версте, означало потерять еще месяц, если не больше. А мне нужно было в Петербург. Срочно.

— Есть один путь, Владислав Антонович, — сказал мне старый управляющий Демидовского завода, когда я в очередной раз пожаловался ему на бездорожье.

— Быстрый. Но, — он хитро прищурился, — рисковый.

Я вопросительно поднял бровь.

— Вода, — пояснил он. — По Чусовой. Как только река вскрывается, мы отправляем вниз, до Камы, железные караваны. Барки, груженые чугуном, железом. До Перми дойдете за неделю, а оттуда до столицы уже рукой подать.

— В чем же риск? — не понял я.

— А в том, что Чусовая по весне — не река, а сущий дьявол, — он покачал головой. — Вода прет, пороги ревут, скалы-«бойцы» по берегам стоят, только и ждут, чтобы борт у барки вспороть. Наши лоцманы — звери, конечно, знают реку, как свои пять пальцев. Проведут. Если, конечно, не боитесь… и готовы хорошо заплатить за риск.

Боялся ли я? После всего, что я прошел, этот весенний сплав казался почти увеселительной прогулкой. В общем, я не раздумывал ни секунды.

 

Глава 5

 

Итак, решение было принято. Сидеть в Екатеринбурге, ожидая, пока раскисшие уральские дороги превратятся в нечто проезжее, означало потерять еще месяц, если не больше. А старый управляющий Верхне-Исетского завода, сам того не ведая, подсказал единственный верный путь.

Путь до Уткинской гавани на реке Чусовой, откуда отправлялись барки, составлял почти двести верст. Двести верст непролазной весенней каши, которую здесь с упрямством, достойным лучшего применения, называли дорогой. Мы выехали налегке, верхом: я, ротмистр Соколов и двое моих верных казаков, Семен Луговой и Трофим Рытвин. Лошади по брюхо вязли в чавкающей, ледяной грязи, и каждый шаг давался им с натужным, хриплым усилием.

Быстрый переход