|
В Петербурге. Еще осенью. И Михаил Васильевич с нею же!
— Как в Петербурге? Почему⁈
Старик, видя мое состояние, засуетился, пригласил в свою каморку. Там, у теплой печки, он рассказал все, что знал.
— Так ведь у барышни нашей, Ольги Александровны, деньжата теперь нашлись, — начал он. — После того, как вы уехали, приехал господин стряпчий, бумагу привозил. Говорил, дела по имению покойного батюшки ее уладил.
Я слушал его, и свинцовый груз, давивший на сердце, начал понемногу спадать, сменяясь гулкой пустотой. Она жива. С ней все в порядке. Она просто уехала… потому что у нее появились деньги. Причем появились они моими усилиями.
— Она… она что-нибудь говорила? Обо мне? — спросил я, боясь услышать ответ.
Старик покачал голову.
— Сказала только, что вы по делу торговым словом в Сибири отбыли. Велела кланяться, коли свидимся.
Сердце снова ухнуло в пустоту. «Кланяться». Простое, вежливое, пустое слово. Я вышел из сторожки и снова посмотрел на заколоченный, мертвый дом.
Значит, — в Петербург. Что ж, это даже к лучшему. Мои собственные дела все равно вели меня именно туда.
Я вернулся на станцию, к ожидавшим меня жандармам.
— Передумал, господин ротмистр, — бросил я удивленному Соколову. — Едем дальше. В Москву, оттуда — в Питер.
И тут же, в конторе начальника станции, я отправил короткую телеграмму человеку, встреча с которой была мне теперь необходима. Короткую и ясную: «Прибываю завтра. Встречай. Тарановский».
По расписанию, поезда ходили довольно часто. Следующий должен был быть в 6 вечера. Но нашим планам не суждено было сбыться так скоро. Вернувшись на станцию, я обнаружил, что нижегородский поезд, который должен был прибыть с минуты на минуту, задерживается. «На неопределенное время».
— Когда будет? — спросил я начальника станции, замученного чиновника в форменном сюртуке.
Тот лишь развел руками.
— Как Бог даст, ваше благородие. Телеграфировали из Нижнего — задержка.
— Какая задержка⁈ — вскипел я.
— Обыкновенная, — невозмутимо ответил он, привыкший к гневу пассажиров. — Машинист запил. Сменного нет. Ждем, пока проспится!
— Как это — сменного нет? — не понял я. — Поставьте другого машиниста!
— Не положено, — зевнул он. — У каждого паровоза своя бригада. Приписанная к паровозу. Коли машинист захворал, паровоз стоит. Пока его бригада отдыхает, чужую на их машину ставить — не велено. Таков порядок еще при господах французах заведен.
Поговорив еще немного, я узнал много нового про наши железнодорожные порядки. Например, оказалось, что дорога, хоть и связывает два крупнейших торговых города — Москву и Нижний Новгород — совсем не отягощена грузами. Железнодорожные перевозки заказывают немногие — слишком дорогой тариф. Особенно удивительно, что цена перевозки зависит в основном от стоимости перевозимого товара — ее устанавливают как процент от объявленной стоимости. Из-за этого дешевые грузы оказывается перевозить много выгоднее чем дорогие. И еще многое, многое другое…
Мы говорили, а во мне закипала глухая ярость. Не на этого сонного чиновника — на саму систему, этот чудовищный, нелепый, средневековый порядок, где не человек для дела, а дело для человека. В моем прошлом, в XXI веке, на одном тепловозе, сменяя друг друга, работали три, а то и четыре бригады, обеспечивая бесперебойное движение. Американцы, с которыми я плыл по Амуру, с удивлением рассказывали мне то же самое — у них так принято уже давно, с самого начала. Паровоз — это просто машина, тягловая сила: он должен тащить грузы, а не ждать, пока его хозяин-машинист соизволит проспаться. Эх, много же еще придется тут поменять! Много. |