— А при том, — я шагнул к ней вплотную, — что, приняв акции и проголосовав ими через вашего поверенного, вы, с точки зрения закона, признали подлинность тех документов. Вы стали соучастницей. И доказать обратное будет невозможно.

Я давал ей понять, что она в ловушке. В той самой западне, которую я приготовил для нее с самого начала. Просто на всякий случай. И этот случай настал.

— Но я… я ничего не подписывала! — выдохнула она, и в ее голосе прозвучало отчаяние. — Почему я пойду на каторгу, если подпись не моя⁈

Я смотрел на ее бледное, искаженное страхом лицо без всякого сочувствия.

— А потому, Аглая Степановна, что в суде это будет выглядеть совершенно иначе, — я начал медленно, безжалостно объяснять ей всю геометрию ловушки. — Вы, получив акции, не заявили о подлоге. Напротив. Вы вели себя как полноправный акционер. И на собрании, вы прислали своего поверенного, господина Рекунова, с официальной доверенностью, чтобы он голосовал от вашего имени.

Я достал из кармана ту самую доверенность, которую мне передал стряпчий вместе с другими документами собрания.

— Вот она. Здесь — ваша настоящая подпись. А вот, — я вынул еще один документ, копию учредительного договора, — подпись, которую поставили за вас. Как вы думаете, сколько времени понадобится эксперту-графологу, чтобы доказать, что они сделаны разными людьми?

Она молчала, глядя на бумаги, как на змей.

— Но ведь и вы пострадаете! — наконец выкрикнула она, цепляясь за последнюю соломинку.

— Я? — я удивленно вскинул бровь. — Ничего подобного. Я лишь предположил, что подпись может быть поддельной. А кто ее подделал… да кто ж его знает. Я скажу, что бумаги мне передал ваш поверенный, господин Рекунов. Я в каллиграфии не разбираюсь. Так что я был уверен, что все законно!

Аглая с отчаяньем смотрела на меня, и в глазах ее гаснет последняя надежда. Она поняла: перед законом я был чист. А она, своими собственными действиями, своим голосованием на собрании, сама залезла в петлю, молчаливо признала себя участницей подлога.

— Итак, — я снова вернулся к текущим делам, — еще раз предлагаю вам подписать бумаги о продаже мне акций. Продажа вашего пакета по номинальной стоимости. Два миллиона рублей. Я считаю, это весьма щедрая плата за молчание и свободу.

Она долго смотрела в одну точку, на обивку кресла. В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как тикают часы в холле. Я видел, как в ней борются гордость, жадность, страх и ненависть ко мне.

— Мне… мне нужно подумать, — наконец прошептала она, не поднимая глаз.

— Думайте, — я кивнул. — Только не слишком долго. У меня много дел.

— Завтра, — сказала она. — Приходите завтра в это же время.

— Хорошо, — согласился я. — Как раз я подготовлю необходимые бумаги.

Я вышел из ее номера с чувством завершенности. Жестокой, грязной, но необходимой.

На следующий день, с утра пораньше, когда я, выспавшись, как никогда в жизни, пил утренний чай, в дверь моего номера громко и требовательно постучали. Я открыл, думая, что это посыльный от Лопатина или, может быть, пришел Рекунов с ответом от своей хозяйки.

Но на пороге стояли не они. На пороге стояли двое. Офицер в голубом жандармском мундире. И двое усатых нижних чинов с саблями наголо.

— Господин Тарановский? — спросил офицер, и его голос был холоден, как байкальский лед.

Я молча кивнул.

— Прошу следовать за мной!

Глава 2

Глава 2

— Вам надлежит немедленно проехать с нами, — произнес офицер тем же бесстрастным тоном.

В голове молнией пронеслись варианты.