|
Я поднял на него удивленный взгляд.
— Это куда еще? В Зимний дворец, что ли?
— Проще! — Кокорев подмигнул. — В ломбарды, вестимо! К ростовщикам в Гостиный двор!
— В ломбард? — я не верил своим ушам. — За свадебным подарком? Ты смеешься?
— А вот и нет! — он посерьезнел. — Ты пойми, вся знать петербургская, что в картишки по-крупному проигралась или на балерин своих чрезмерно потратилась, фамильные бриллианты несет не к ювелиру на оценку, а прямиком туда. Тихо, без лишнего шума и пересудов. Там такие вещицы найти можно, такие гарнитуры старинные, екатерининских времен, что ни одному Фаберже твоему и не снились! Вот где настоящая охота, а не в этих сверкающих лавках!
Он снова хитро усмехнулся, видя, как в моих глазах загорается интерес.
— Ну что, поедем? Только денег возьми побольше. Очень побольше. Там народ цену себе знает.
И мы поехали. По приезду Кокорев направился не к сверкающим витринам главных галерей, а нырнул в один из боковых, неприметных проездов, а затем — в паутину узких, полутемных внутренних дворов, где ютились лавки ростовщиков и ломбарды.
Здесь царил совсем другой мир. Пахло пылью, старыми вещами, нафталином и чьими-то несбывшимися надеждами. За мутными, решетчатыми окнами виднелись иконы в потускневших окладах, столовое серебро, ордена, часы, веера — обломки чужих судеб, выставленные на продажу.
Мы заходили из одной лавки в другую. Кокорев уверенно вел меня по этому лабиринту, представляя меня хозяевам как «особо важного клиента с деликатным поручением». Нас провожали в задние комнаты, потайные каморки, куда пускали только «своих» или тех, кто готов был платить, не торгуясь.
Мне показывали прекрасные вещи: тяжелые золотые браслеты с изумрудами, серьги с жемчугом размером с голубиное яйцо, старинные перстни с потемневшими от времени камнями. Все это было красиво, дорого, но… не то. Не было в них той искры, которую я искал. Я уже почти отчаялся, чувствуя, как драгоценное время уходит сквозь пальцы.
— Погоди, Владислав, есть еще одно место, — сказал Кокорев, видя мое уныние. — Старик Исай Маркович. У него иногда такие вещицы всплывают… Пойдем к нему.
Мы толкнули низкую, обитую потрескавшейся кожей дверь последней лавки. Внутри, за заваленным всяким хламом прилавком, сидел маленький, высохший, похожий на паука старичок в ермолке и с невероятно цепкими, умными глазками. Он тут же узнал Кокорева и расплылся в подобострастной улыбке, обнажив редкие желтые зубы.
— Василий Александрович! Какими судьбами! Чем могу служить такому гостю?
— Служить будешь, Исай Маркович, если товар покажешь знатный, — прогудел Кокорев, заполняя собой крошечное пространство лавки. — Господин сей, — он кивнул на меня, — женится. Ищет подарок невесте. Да такой, чтоб не стыдно было самой императрице показать. Есть что-нибудь этакое? Из фамильного? Чтоб с историей, с блеском?
Глазки старика мгновенно оценили мой дорогой сюртук, мои нетерпеливые движения, и загорелись алчным огнем. Он понял, что клиент пришел не просто богатый, но и отчаянный, готовый платить.
— Для такого дела… для такого господина… найдется, Василий Александрович, как не найтись! — засуетился он. — Обождите минуточку… Есть одна вещица… как раз для вас…
Он скрылся за пыльной бархатной занавеской и через минуту вернулся, неся в руках старый, потертый темно-синий бархатный футляр. Он сдул с него пыль и осторожно, почти с благоговением, открыл крышку.
Я замер. Внутри, на иссиня-черном, выцветшем бархате, лежало оно. Сапфировое ожерелье. Огромные, чистейшей воды цейлонские сапфиры глубокого, почти чернильного цвета, каждый размером с лесной орех, были окружены плотным паве из сверкающих бриллиантов старинной огранки. |