|
Он слушал меня вежливо, но отстраненно, постукивая тонкими, пергаментными пальцами по столу. Я говорил о «Желтороссии», о необходимости упредить англичан, о стратегической важности Транссиба. Но видел — мои слова пролетают мимо.
— Молодой человек, — сказал он наконец, когда я сделал паузу. Голос его был тихим, но в нем чувствовалась сталь. — Вы говорите о геополитике. О патриотизме. Это прекрасные слова для одухотворенных молодых людей. А я, позвольте заметить, банкир. Меня интересуют не флаги на картах, а прибыль и риски. Любая война с Англией, даже торговая, которую вы так легко предлагаете, обрушит курс рубля и приведет к панике на бирже. Ваши мечты стоят слишком дорого…
Я ожидал этого. И у меня был заготовлен ответ.
— Ваше превосходительство, — сказал я, — позвольте тогда и мне поговорить с вами на единственном языке, который имеет значение. На языке прибыли.
И достал из портфеля и разложил на его столе английские карты. Перевод, сделанный для меня Кошкиным, лежал рядом.
— Пока мы с вами боимся паники на бирже, — сказал я, — англичане уже считают свою будущую прибыль. Вот их карты. Вот их расчеты. — Я ткнул пальцем в итоговую строку геологического отчета. — Миллионы фунтов стерлингов, которые они собираются выкачать из этой земли, из русских, по сути, недр. Эти деньги, барон, либо будут работать на Британскую корону, либо… — я сделал паузу, — … либо на нас.
Штиглиц склонился над картами. Его холодные глаза пробегали по строчкам цифр, а тонкие, пергаментные пальцы скользили по линиям, прочерченным английскими инженерами.
— Золото — это хорошо, — произнес он наконец, поднимая на меня взгляд. — Это быстрые деньги. Но это — капитал конечный. Жила иссякнет, и что тогда? Мне нужен постоянный поток прибыли!
— Этот поток даст железная дорога, — тут же подхватил я. — Барон, подумайте: весь наш спор с англичанами — это прежде всего вопрос о скорости. Они разбили нашу кяхтинскую торговлю, потому что их пароходы доставляют чай из Кантона в Лондон за три месяца. А наши чайные караваны тащится через всю Сибирь почти год. Мы проиграли, потому что мы медленные.
Я подошел к большой карте мира, висевшей у него в кабинете.
— А теперь представьте, Александр Людвигович, — я провел пальцем от Пекина через Сибирь до Петербурга, — что у нас есть стальной путь. Назовем его «Новый Шелковый путь». Представьте, что вагон с шелком или чаем, вышедший из Пекина, будет в Москве через три недели. Не через год, а через три недели! Ни один, даже самый быстрый английский клипер, не сможет с нами тягаться! Мы перехватим у них всю транзитную торговлю между Азией и Европой.
В глазах старого банкира, привыкшего считать проценты по государственным займам, появился новый, хищный блеск. Он видел не просто дорогу. Он видел гигантские потоки товаров, фрахты, страховые премии, таможенные сборы.
— Быстрота доставки — раз, — продолжал я загибать пальцы. — Сохранность груза — два. Пароход может утонуть в шторм, а поезд — нет. И главное, барон, — главное — это контроль. Тот, кто владеет этой дорогой, будет диктовать свои условия всей мировой торговле. И этим кем-то будет не Лондон, а Санкт-Петербург!
Штиглиц молчал, но я видел, как в его голове моя авантюрная идея уже превращается в строгий, выверенный финансовый проект.
— Для этого нужен инструмент, — сказал он наконец. — Мощный. Гибкий. Способный оперировать капиталами в России, в Сибири… и в Китае.
Его холодные глаза пробежали по строчкам цифр, по расчетам, по названиям минералов. Он молчал долго, так долго, что тиканье часов на камине казалось оглушительным. Он видел не просто карты. Он видел упущенную выгоду. |