Изменить размер шрифта - +
 — Почему бы на идиотский вопрос не ответить?

— Мюррей, заткнись, — сказал Мордехай — Да не бойся, не проболтаюсь. Не я же, в конце концов, его сюда затащил Но теперь, когда он уже здесь, не поздновато ли щадить его лучшие чувства?

— Заткнись, кому сказано.

— В смысле, — договорил Мюррей, — когда мы ели волшебные яблоки, кто-нибудь думал, что будет?

Мордехай развернулся ко мне; в сумеречном свете сцены черное лицо его казалось почти невидимым.

— Саккетти, ты хочешь знать ответ? Потому что с этого момента, если не хочешь, лучше и не спрашивай.

— Говори, — сказал я, вынужденно бравируя, хотя настроение было совершенно не для бравады. (Не так ли чувствовал себя Адам?) — Я хочу знать.

— Джордж умирает. Ему осталось, если повезет, пара недель.

Наверно, даже меньше — после того, что мы только что видели.

— Мы все умираем, — сказал Мюррей Сэндиманн.

Мордехай кивнул; на лице его было то же совершенно бесстрастное выражение, что обычно.

— Мы все умираем. Из-за того препарата, который нам закачали.

Паллидин. От него гниет мозг. На то, чтобы сгнил до основания, нужно месяцев девять — иногда чуть больше, иногда чуть меньше. А пока гниет, ты все умнеешь и умнеешь. Потом…

Произведя левой рукой низкий мах в элегантном полуприседе, Мордехай указал на лужу рвоты Джорджа.

12 июня

Ночь напролет не смыкал глаз — все скрипел, скрипел и скрипел (так сказать) пером. Типичная моя реакция (на мордехаевское откровение) отскочить, сунуть голову в песок и писать… Господи Боже, как я писал! В тусклом воздухе все еще резонировали пентаметры Марло, и на ум не шло ничего, кроме белого стиха. В котором не упражнялся, наверно, со школы. Какая это теперь роскошь, когда запал иссяк, впечатывать в страницу, букву за буквой, ровный столбик, словно мех гладишь:

Как голубятня, зрелый для свершений,

Пахуч в клубах дешевого елея,

На козлике верхом, — дитя внаем,

И черепки звенят при каждом шаге…

Понятия не имею, к чему бы это (туман сгущается), но название (вроде бы) «Иеродул». Иеродул — как обнаружил на прошлой неделе, просматривая оксфордский словарь, — это храмовый раб.

Ощущение прямо как у Кольриджа, да плюс никакой гость из Порлока не вламывается и транса не рушит. Началось все достаточно безобидно, когда я попробовал реанимировать годичной давности цикл «Церемонии»; но единственное, что есть общего с теми правоверными пустячками, это во вступлении образ священника, который входит в храм-лабиринт:

…Напра-, нале- и выцарапать очи

Божественной красы. Струится кровь

Каскадом трепетным в глубины водоема…

Потом, строчек буквально через десять, оно вырождается (или воспаряет) до чего-то такого, резюмировать что — не говоря уж анализировать — всяко выше моих сил. Символика определенно языческая — если не еретическая. Никогда бы не осмелился опубликовать такое под своим именем. Опубликовать! Голова идет кругом, и совершенно пока не готов сказать, читабельно ли оно вообще, не то что публиковать. — Но я чувствую — как когда выходит что-нибудь путное, — что все написанное раньше, по сравнению с этим, брызги. Вот, например, описание идола:

 

Бездонно-черный отблеск гладкой кожи,

И самоцветно щерящийся зев

На самой грани видимого спектра…

Ну а внутри Иеродул отравлен

И шепчет на последнем издыханьи,

Что, собственно, имел-то бог в виду…

Лучше бы шепнул на ушко мне.

 

110 строк!

Такое ощущение, будто со вчерашнего вечера, когда сел к столу, прошла целая неделя.

Быстрый переход