Вернувшись в райотдел, он прошел за стол, который ему выделили, прочно уселся на стуле, будто проверяя, долго ли он сможет его выдержать, потом неожиданно заговорил таким сухим официальным тоном, что я удивленно вскинулся.

— Товарищ Кузыев, у меня есть к вам три просьбы.

— Я вас слушаю, товарищ Мамараимов, — в тон ему ответил я.

— Первая моя просьба заключается в том, товарищ Кузыев, что я сам хотел бы подобрать добровольцев, которые войдут в мой отдел.

— Это можно. Только я должен утвердить ваш список.

— Конечно. Без этого никак невозможно, товарищ Кузыев.

— Так, а в чем заключается ваша вторая просьба, товарищ Мамараимов?

— Вторая моя просьба заключается в том, товарищ Кузыев, что я хотел бы ознакомиться со всеми жалобами, которые попали в отдел в течение пяти лет. Мне бы хотелось детально ознакомиться с ними.

— Вот и прекрасно! — воскликнул я, не в силах более выносить этого официального языка.

— Третья моя просьба, товарищ Кузыев: мне хотелось бы получить список всех предприятий района.

— Товарищ Мамараимов, будет исполнена и эта ваша просьба.

— Ну вот и прекрасно! — официальности Мамаразыка-ака как не бывало. — Простите за мой бюрократический тон: я просто хотел проверить, сработаемся ли мы с вами.

Ну конечно, сработаемся!..

Контрольно-ревизионное управление проводило недавно ревизию в техучилище, обнаружило крупную недостачу. Только я потянулся к телефону затребовать акты ревизии, как дверь открылась и в комнату вошла своей танцующей походкой Лиляхон.

— Товарищ Кузыев, вам письмо! — Она метнула конверт на стол, плюхнулась на диван, заложила ногу на ногу. Да, поведение этой девушки здорово изменилось с того самого дня, как ко мне приходила Фарида. Она будто следит за каждым моим шагом, по поводу и без повода врывается в кабинет, при этом ведет себя довольно странно… Вот как сейчас, например. Небрежно облокотилась на валик дивана, обмахивается какими-то бумагами, узкая юбка достигла опасной высоты…

На конверте было выведено неуверенным почерком: «Передать лично полковнику Атаджанову или младшему лейтенанту Кузыеву». Вскрыв письмо, я углубился было в чтение, но Лиля тут же прервала меня:

— О чем она пишет?

— «Она» пишет, что в магазин привезли перламутровую губную помаду.

— Все шутки шутите, — кокетливо улыбнулась Лиляхон. — А еще какие новости?

— С мая месяца ожидается повышение цен на карандаши «Живопись», которыми женщины подрисовывают глаза.

— Правда? — округлила глаза Лиля. На этот раз, кажется, она клюнула. Спросила заинтересованно: — Еще что?

— Еще… еще пишут, что нехорошо портить свое красивее лицо всякими там белилами, красками, карандашами…

Лиля разозлилась, вскочила с места.

— Никогда не видела такого легкомысленного человека! — Хлопнула дверью и ушла.

Это я-то легкомысленный, а не она! Что верно, то верно: жить не могу без шуток. Не люблю чрезмерно серьезных людей. Но письмо, которое я держал в руке, как раз было очень серьезным, и я перечитал его несколько раз.

«Уважаемый Салимджан-ака, дорогой друг Хашимджан! Тысячу раз спасибо вам за то, что доверились мне и прислали свою анкету. Вы спрашиваете у меня, доволен ли я работой милиции? Отвечаю вам от своего имени, от имени престарелого отца, любимой матушки и жены Мубарак: благодарны милиции до конца дней своих. Дорогой Салимджан-ака, вы вырзали меня из лап страшного дракона — Адыла Аббасова и наставили на путь истинный. Вы простили мою вину, по-отечески позаботились обо мне.