|
Для начала он предложил мне место секретарши в своем кабинете, ты понимаешь? Разумеется, я сопротивлялась как могла, но бедная мама сказала мне, что я неблагодарная, что адвокат сделал и продолжает делать нам столько добра, что я не должна упускать подобный случай, и в конце концов я вынуждена была согласиться. В его конторе мы оставались с ним целый день, можешь себе представить? И в конце концов я перестала сопротивляться, мне казалось, что для меня больше нет надежды, я стала фаталисткой… но когда год назад ты сказал мне, что любишь меня, я сказала ему, что на сей раз все кончено. Он, будучи к тому же трусом, запротестовал и стал угрожать, что пойдет к тебе и все расскажет. Тогда знаешь, что я сделала? Я схватила острый нож для бумаги, лежавший у него на столе, приставила острием ему к горлу и сказала: "Если ты это сделаешь, я убью тебя", а потом еще добавила: "Он узнает о нашей связи… как положено… но скажу ему об этом я, а не ты… с сегодняшнего дня ты для меня больше не существуешь… и если только ты попытаешься встать между мной и им, я убью тебя… пойду на каторгу, но убью…" Я сказала это таким тоном, и он понял, что я не шучу. И с тех пор — молчок, вот только, чтобы отомстить, написал анонимное письмо, где говорилось о твоем отце.
— Ах, так это он прислал! — не удержавшись, воскликнул Марчелло. Разумеется, я сразу узнала бумагу и пишущую машинку. — Она помолчала, потом, с внезапной тревогой взяв Марчелло за руку, добавила: — Теперь я тебе все рассказала, и мне кажется, я чувствую себя лучше. Но может быть, мне не следовало говорить тебе об этом, может быть, теперь ты не сможешь выносить меня и возненавидишь? Марчелло не ответил и надолго замолчал. Рассказ Джулии не пробудил в его душе ни ненависти к человеку, обесчестившему ее, ни жалости к его жертве. Сама бесстрастная и рассудительная манера ее рассказа, хотя и проникнутого отвращением и негодованием, исключала такие сильные чувства. Так что и сам он, словно заразившись от нее, был склонен к похожей, снисходительной реакции. Он испытывал только чисто физическое изумление, свободное от каких бы то ни было оценок, словно падал в неожиданную пустоту. Рассказ жены отозвался в нем всплеском печали, ибо неожиданно подводилось правило всеобщего упадка, из которого, как он надеялся, Джулия являлась исключением. Но странно, его убежденность в глубокой нормальности личности Джулии ничуть не пострадала. Нормальность, как он вдруг понял, состояла не столько в том, чтобы держаться подальше от определенного жизненного опыта, сколько в том, как его оценивать. Случилось так, что и ему, и Джулии было что скрывать, а значит, было в чем сознаваться. Но тогда как он чувствовал себя не в состоянии говорить о Лино, Джулия, напротив, не колеблясь рассказала ему о своих отношениях с адвокатом, выбрав для этого наиболее подходящий, по ее мнению, момент — первую брачную ночь, которая, в ее понимании, должна была покончить с прошлым и открыть перед ней совершенно новую жизнь. Эта мысль доставила Марчелло удовольствие, потому что, несмотря ни на что, подтверждала нормальность Джулии, заключавшуюся как раз в способности достичь искупления с помощью обычных и таких древних способов, как религия и чувства. Увлекшись своими размышлениями, он смотрел в окно и не замечал, что его молчание пугает жену. Потом он почувствовал, что она пытается обнять его, и услышал, как она спрашивает: — Ты молчишь? Значит, это правда… я тебе противна… скажи правду: ты не можешь выносить меня, я тебе противна? Марчелло хотел было успокоить Джулию и сделал движение, чтобы повернуться к ней и тоже обнять, но поезд качнуло, и он нечаянно ударил ее локтем в лицо. Джулия восприняла этот невольный удар как жест отвращения и вскочила на ноги. Поезд в это время, издав длинный жалобный свист, въехал в туннель, и за оконными стеклами сгустилась тьма. |
