Он вздрогнул от голоса Джулии, предупреждавшей его: "Смотри-ка, они, должно быть, уже приготовили постель", и понял, что для нее, пока он был погружен в созерцание далекого огня, самым главным продолжала оставаться их любовь, или, точнее, скорое соединение двух их тел: в общем, то, что происходило в данный момент, а не что-либо иное. Она уже направилась со скрытым нетерпением к их купе, и Марчелло последовал за ней на небольшом отдалении. Он задержался на пороге, чтобы дать пройти проводнику, и вошел вслед за женой. Джулия стояла перед зеркалом и, не обращая внимания на открытую дверь, снимала блузку, расстегивая ее снизу вверх. Она сказала Марчелло, не оборачиваясь:

— Ты ляжешь на верхнюю полку… а я на нижнюю.

Марчелло закрыл дверь, взобрался на полку и начал раздеваться, складывая одежду в сетку. Голый, он сидел на покрывале, обхватив колени руками, и ждал. Он слышал, как Джулия двигалась, как позвякивал стакан в металлическом подстаканнике, как туфля упала на ковер, лежавший на полу, слышал другие звуки. Потом с сухим щелчком погасли яркие лампы, загорелся лиловый свет ночника, и голос Джулии сказал:

— Ты идешь?

Марчелло свесил ноги, повернулся, поставил одну ногу на нижнюю полку и согнулся, чтобы спуститься вниз. И тогда он увидел голую Джулию, она лежала на спине, закрыв глаза рукой и вытянув ноги. В слабом неверном свете ее тело отливало холодной белизной перламутра; с черными пятнами в паху и подмышках, темно-розовыми на груди, оно казалось бездыханным не только из-за мертвенной бледности, но и абсолютной неподвижности. Но когда Марчелло оказался на ней, она вдруг вздрогнула так, словно с резким щелчком внезапно захлопнулся капкан, привлекла его к себе, обняв за шею, раскинула ноги и соединила их у него за спиной. Позже она оттолкнула его, свернувшись калачиком у стенки, вся уйдя в себя, прижавшись лбом к коленкам. И Марчелло понял, что то, что она с такой яростью вырвала у него, а затем так ревниво замкнула и сохранила в своем чреве, больше ему не принадлежит, а станет расти в ней. И он подумал, что сделал это ради того, чтобы хотя бы однажды сказать: "Я такой же человек, как и все. Я любил, я познал женщину и зачал другого человека".

ГЛАВА ВТОРАЯ

Как только ему показалось, что Джулия заснула, Марчелло поднялся, опустил ноги на пол и начал одеваться. Комната была погружена в прохладную, прозрачную полутень, позволявшую догадываться о ярком свете июньского дня в небе и на море. Это была типичная комната в гостинице на Ривьере: белая, с высоким потолком, украшенная голубой лепниной в форме цветов, стеблей и листьев, со светлой деревянной мебелью в том же цветочном стиле, с большой зеленой пальмой в углу. Одевшись, Марчелло на цыпочках подошел к окну, раздвинул жалюзи и выглянул наружу. Перед его взором раскинулось улыбающееся море почти лиловой голубизны, оно было бескрайним из-за ослепительной чистоты горизонта. При легком бризе казалось, что на каждой волне вспыхивает сверкающий солнечный цветок. Марчелло перевел глаза на набережную: она была пустынна, на скамейках, расположенных в тени пальм и обращенных к морю, никого не было, никто не прогуливался по серому чистому асфальту. Марчелло долго смотрел на этот пейзаж, затем сдвинул жалюзи и обернулся, чтобы взглянуть на Джулию, лежавшую на кровати. Голая, она спала. Положение лежавшего на боку тела подчеркивало округлость и пышность бледного бедра, переходившего в туловище, казавшееся дряблым и безжизненным и свисавшее, словно стебель увядшего в вазе растения.