Милка любила это место за тишину и отстранённость, приглушённые звуки пролетающих над головой машин и странное состояние отгороженности. Ей повезло — она обнаружила его в тот день, когда вернулась в город, обожжённая и выжатая до звенящей прокалённой сухости. Она бы наверняка сорвалась тогда и натворила бы какой-нибудь фигни. Человек делает массу глупостей, если некуда ему сбежать.

Но посидев до вечера под мостом и основательно промёрзнув, делать глупости она расхотела.

— Скоро уше. Фосемь минут осталось. Ты потершишь фспышку? Я хотшу её саснять в покофом осфешщении.

Она взяла маленькую коробочку вспышки, оттянула её влево, как он просил — на всю длину проводов. Чак был старомоден даже в этом, и предпочитал пользоваться именно проводными соединениями. Провод метра полтора, но даже такой разнос даёт вполне отчетливую боковую тень. Что ж, дело его, кому как удобнее. Помнится, на мастер-классе по фото-делу одна дамочка демонстрировала снимки, сделанные при помощи спичечного коробка. И неплохие, между прочим. Так что Чак с его отрицанием цифровых и тсионовых камер ещё вполне себе ничего…

— Ну, фот… — сказал Чак тихо и очень удовлетворенно.

И нажал кнопку.

Милка обернулась одновременно с этими словами, поняв, что смотрела не туда и проворонила… левую руку она при этом по-прежнему держала на отлёте, оттягивая чёрную коробочку как можно дальше, и поэтому вспышка не ослепила, брызнув нереальной яркостью откуда-то чуть ли не из-за спины. Только при этой вспышке стало понятно, как же под мостом темно. А сейчас с беспощадной стерильностью высветились все неровности сварочных швов на растяжках, каждая пожелтевшая травинка на склоне и каждый сантиметр идеально гладкой поверхности пролетающего мимо золотистого диска…

Золотистого.

Он был невероятно близко — метра четыре, ну пять, отсилы. И — немножко выше той балки, на которой они с Чаком сидели. Он пролетел уже, неторопливо удаляясь — Чак тоже слегка стормозил. Плёнка у него чёрно-белая, как всегда. И на ней этот диск тоже будет выглядеть серебристым…

Она сшибла Чака с балки назад и вниз — одним движением, ещё до того, как диск затормозил. Иногда очень удобно иметь длинные руки. Схватив его, всё ещё ничего не понимающего и обеими руками вцепившегося в свою драгоценную камеру, за шиворот, потащила дальше, но не по прямой, а налево, вверх по склону, туда, где горизонтальная бетонная плита набережной перед опорой создавала нечто вроде карнизика.

Она действовала на автомате, не думая, с точно таким же автоматизмом пригибаясь и успев краем глаза отметить, что диск сначала замер на месте, а потом стремительно рванулся назад. Неприятный зеленоватый свет залил поверхность реки, заметались неверные красно-чёрные тени. Луч прицельно прошелся по балке, на которой они с Чаком только что сидели. Задержался, мазнул по склону. Но к этому времени Милке уже удалось запихнуть Чака в узкую щель под набережной и влезть туда самой, луч скользнул поверху, не задев, только обдал острым запахом озона и легким электростатическим покалыванием, от которого заискрились и встали дыбом волосы.

— Ты это сатшем? — спросил Чак с лёгким недоумением.

Он не был ни испуган, ни возмущён — удивлён только. Да и то лишь самую малость. Интересно, а что такое должно произойти, чтобы он всерьёз возмутился или испугался? На всякий случай Милка зажала ему рот свободной от фотовспышки рукой — она не была уверена, что на борту диска не имеется каких-нибудь сверхчутких акустических сенсоров.