— За выпивкой мы поговорим о моей работе, Майкл, а потом вы, наверно, захотите пройти к себе, переодеться и принять душ. Но только не ложитесь спать. О нет, нет. Где угодно, но не в Копенгагене. Вы играете в бридж?

— Время от времени.

— Хорошо. Прекрасно. Мы сыграем один роббер после того, как вы перекусите. Я каждый вечер играю в бридж. И при этом болтаю без умолку. Как видите, я с вами откровенен, Майкл, и честно вас предупредил. Почему бы и нет? Это моя жизнь, Майкл. Я считаю себя счастливым человеком. Я люблю женщин. Всех женщин, даже тех, кого природа обделила красотой, хотя я могу ценить красоту не хуже любого другого мужчины. И я трачу свою жизнь на то, чтобы находить все новые способы и средства, благодаря которым женщина может выглядеть красивей, чем она на самом деле. Или, скорее, чтобы помочь им реализовать свою красоту. Это вовсе не банальность, Майкл. По своей натуре я не кутюрье. Кутюрье не видят в женщинах живых людей, для них они всего лишь вешалки, на которые можно напяливать всякие вздорные и нелепые наряды. А я больше всего забочусь о самих женщинах, не правда ли, Хельда?

Женщина уже сидела в кресле напротив, тесно сжав колени, поставив локти на подлокотники и прихлебывая из бокала.

— Да, Гуннар, — послушно ответила она.

Гуннар, довольный, улыбнулся, повернувшись в ее сторону. Когда он улыбался, его лицо вспыхивало таким светом, словно никаких неприятностей на свете уже не существовало. Уайлд подумал, что жизнь полна неприятных сюрпризов. Ему никогда не приходилось убивать только половину человека. Причем половину, которая чувствует себя такой счастливой.

— Хельда — моя топ-модель, — продолжал Гуннар. — В этом бизнесе нет никого лучше нее. Я разрабатываю свою одежду специально под нее, хотя она не является типичным примером моих будущих клиенток. Она слишком хороша. Вы так не находите, Майкл?

— О, разумеется, вы правы, — сказал Уайлд.

Гуннар похлопал его по колену:

— Лучше всего она выглядит обнаженной. Завтра я вам это покажу. Но обожать Хельду — лишняя трата времени. Ее появление на пляже становится общественной угрозой. Однако моя настоящая задача — создавать одежду для самых обыкновенных девушек, которые лежат на пляже рядом с ней. В конечном счете я должен представлять ее всего лишь одной из сотен девушек, среди целой толпы Хельд. Потом я снова сосредоточиваю свое внимание на настоящей Хельде, и все начинается сначала. Это бесконечно решаемая задача, как вопрос о Боге или мироздании. Вот почему она меня так захватывает. Когда-то все начиналось с простого хобби, но теперь это стало моей жизнью. Меня радуют даже те правила и ограничения, внутри которых мне приходится работать. Они существуют, эти правила, тут ничего не поделаешь, — все эти никчемные условности, которые придумывают стыдливые педанты, чтобы успокоить лицемеров и ханжей. Неплохо, верно? Я хорошо говорю по-английски, как вы считаете? Я все стараюсь делать хорошо. Я думаю, вам понравятся мои модели, Майкл.

— Не сомневаюсь, что лично мне они понравятся, — сказал Уайлд. — К сожалению, «Хассон и Вемисс» интересуют только линии прет-а-порте.

— Все мои разработки годятся для массового производства. Боюсь, вы никогда не изучали с достаточным вниманием женскую фигуру. Иначе вы бы поняли, что все данные, которые определяют ее красоту или, наоборот, ее отсутствие, сводятся всего к десятку точно измеряемых показателей. Мы сможем поговорить об этом позже. Но пока вернемся к Хельде. Как я могу подчеркнуть ее красоту, скажем, на завтрашнем показе? К чему мне попусту тратить время? У нее есть норковая шуба и норковая шапка. Пусть она их носит, а вниз надевает какое-нибудь поношенное тряпье. Ничего другого я не могу сделать ни для нее, ни для любой другой женщины. Для того, чтобы ходить по улице зимой, лучшей одежды не существует.