— Сколько сейчас градусов?

Она пожала плечами; судорога прошла по ее спине от бедра к плечу и вернулась вниз. Она извивалась, как змея.

— Откуда мне знать? Ниже нуля. Я думаю, мы умрем часа через два. Через полчаса мы уже не сможем двигаться. А еще через час потеряем сознание.

Он шлепнул ее по бедру, и на ее коже проступил розовый след.

— Тогда давай двигаться. Будем бегать по комнате. Прыгать. Размахивать руками.

— Я слишком устала. Этот воздух сжигает мне легкие.

Он рывком поднял ее на ноги, резко толкнул вперед, и она побежала по камере — сначала неуверенно, пошатываясь и делая зигзаги, потом все резвее и легче, входя в ритм, четко работая руками, словно какая-то странная фигура, явившаяся из эротического кошмара. Уайлд хлопнул ладонью по двойному стеклу и вспомнил карниз в Копенгагене, холод, чувство ожога, когда начали оттаивать руки. При мысли, что придется пройти через все это снова, ему стало не по себе. Но у него не было выбора. Клаус вот-вот должен был появиться во внешней двери, надо было застать его врасплох, иначе он просто запрет их снаружи и позовет на помощь. И в то же время он предвкушал те сладостные минуты, когда сможет наконец расстаться со своей выдержкой и терпением, выплеснуть наружу весь свой гнев, проложить себе путь из этой могилы и — чем черт не шутит! — возможно, даже вернуться домой. Или умереть.

Ингер, шатаясь, стояла позади него:

— Уайлд! Я больше не могу. Я больше…

— Не останавливайся.

Его зубы стучали так, что он подумал, не сломал ли он себе один из них. Он отошел подальше к столам, напряг мышцы и стремительно бросился на преграду. Выставив вперед левое плечо, он всей массой тела обрушился на дверь. Вспышка боли прошла от плеча к лопатке и погасла где-то в глубине грудной клетки. Он скользнул вниз по толстому стеклу и упал на руки и колени.

Ингер опустилась рядом с ним:

— Ты в порядке, Уайлд?

Она тяжело дышала.

Он оттолкнул ее, встал, закусил губу и стал массировать ушибленное плечо. От удара у него занемела рука, кожа приобрела мертвенно-бледный оттенок. Посмотрев на стекло, он увидел лишь несколько маленьких трещин. Он вернулся назад к столам.

Ингер свернулась на полу, как бегун, едва дотянувший до конца дистанции, и бессильно ударила кулаком по каменному полу:

— Я не могу, Уайлд. Я больше не могу.

Уайлд взял ее под мышки и легко поднял, как ребенка. У нее подгибались ноги. Ее тело уже выжало из себя всю до капли энергию жизни: Он прислонил ее к соседнему столу. Она напоминала ему великолепную восковую куклу, которая беспомощно сидела, выбросив перед собой ноги и свесив голову на плечо. Он понял, что она умирает. Ее надменный и блестящий ум, униженный Гуннаром, утратил веру в себя и больше не мог замкнуться в спасительной изоляции. Он спросил себя: а почему, собственно, его должно это волновать? — и похлопал ее по щеке:

— Послушай меня. Не раскисай. Сосредоточься. Я хочу, чтобы ты… перечислила мне всех римских императоров, до падения Константинополя.

Она в изнеможении закрыла глаза. Ее подбородок свесился к ключицам и, коснувшись груди, рывком поднялся обратно. Посиневшие губы медленно зашевелились.

— Август, Тиберий, Калигула, Клавдий, Нерон…

Уайлд сжал зубы и снова с разбегу бросился на дверь, ударился о стекло и сполз на пол.

— Гальба, — монотонно, словно во сне, говорила Ингер. — Отон, Вителлий, Веспасиан, Тит, Домициан…

Уайлд уже ничего не чувствовал с левой стороны груди. Он медленно встал, ощущая себя неловким и разбитым. Чувство онемения дошло до самых ступней, лодыжки потеряли гибкость.