– Родишь, – сказала она, чувствуя, как из уголка рта по шее течет липкая струя. – Выживешь. А я уж нет.

Женщина не ответила. А может, и ответила, но Вера Петровна не слышала. Мозг ее помутился. Подоспел медперсонал, толкая каталку по бесконечным коридорам к лифтам и от лифтов – снова по бесконечным коридорам.

– Долго еще этот ремонт будут делать? – где-то далеко, в параллельной галактике, прозвучал недовольный голос одного из санитаров. – Заколебали уже таскать рожениц в травматологию. Пять палат под роддом забрали. А наших уплотнили, как кильку в банке. Друг на друге лежат.

– Да, кажись, финансирование отрубили, – ответил второй. – Теперь уже ремонт никогда не закончат.

«К чему мне эти сведения перед смертью?» – успела подумать Вера Петровна, и сознание покинуло ее окончательно.

* * *

Павлик, стуча об пол тростью, сильно припадая на левую ногу, вбежал в травматологическое отделение и остановился у поста медсестры.

– Вера Петровна Мустакас, пару часов назад к вам поступившая, в какой палате? – Он тяжело дышал, по вискам текли струйки пота.

– Вы кто ей будете? – посмотрела поверх очков сестра.

– Сын. Павел Архипович Мустакас.

– Она в реанимации. Но вам туда нельзя.

– Я вас умоляю! Елена! – прочитал Павлик имя на нагрудном шильдике и полез в коричневую борсетку через плечо. – Возьмите, прошу вас! – он протянул пару красных купюр.

Елена сняла очки и рассмотрела посетителя с ног до головы. Несмотря на гримасу отчаянья, было в нем что-то чертовски притягательное. То ли глаза, влажные, зеленые, цвета морских водорослей, то ли черные с проседью кудри до плеч, то ли белесый шрам в виде змейки на лбу, то ли фигура, крепкая, но скособоченная, то ли белая свободная рубаха поверх льняных широких брюк, то ли богатая трость с ручкой в виде головы собаки, которую он судорожно сжимал в руках. На вид сыну потерпевшей было около сорока, и чувствовалась в нем какая-то нездешняя волнующая порода.

– А какой вы национальности? – не смущаясь, спросила медсестра. – Мустакас – что за фамилия?

– Где-то в далеких предках были греки, – Павлик поморщился, показывая неуместность темы. – А может, и не были.

– Ладно! Для вас сделаю исключение. – Она положила купюры в карман халата. – Но вам нужно полностью переодеться. Заходите в ту дверь, раздевайтесь до трусов, я принесу вам операционный костюм и бахилы.

Павлик вошел в сестринский кабинет, снял на кушетке рубаху и штаны, оставшись в одних сандалиях на босу ногу. Сестра внесла одноразовый голубой костюм и хирургические бахилы по колено.

– Обувь тоже снимайте. И шапочку на голову не забудьте. А что у вас с позвоночником? – Она по-хозяйски провела рукой по искривленной линии спины, из-за которой мышцы превратились в бугры, а плечи были повернуты вокруг своей оси и располагались на разном уровне.

– Врожденное заболевание. Все детство провел в корсете, – коротко ответил Павлик. – А что мама? Она будет жить?

– Сейчас все узнаем у врачей. Пойдемте, – скомандовала сестра. – Нет-нет, трость с собой нельзя. Оставьте здесь. Люба, подмени меня! – крикнула она куда-то внутрь коридора.

Павлик, прихрамывая, периодически держась за стены, поспешил за Еленой. Реанимация находилась этажом выше. У двери уже стояли другая медсестра и мужик, похожий на голубого снеговика, также с ног до головы облаченный в одноразовый костюм.

– Че, Анфис? – кивнула Елена соратнице.

– Да вот, роженица после кесарева поступила, – пояснила Анфиса. – А это муж ее, – указала она на снеговика.

– Ну, идем вместе, – скомандовала Елена.