– Здравствуйте! – крикнула она, слыша раскаты своего приветствия в многократном эхе. – Я – Вера!

«Вера… вера… вера… вера…», – усвоило урок эхо.

– И это прекрасно! – ответил густой, как гоголь-моголь, голос.

У Веры защекотало в районе солнечного сплетения, колени сделались ватными, глаза заволокло пеленой. Она влюбилась. Уже неважно было, какое чудище вынырнет сейчас из этой арки. Будет ли он беззубым, несимметричным, плешивым, дурно пахнущим. ГОЛОС! Этот голос она готова слушать всю жизнь, подчиняться ему, потакать его капризам, отдаваться, вовлекаться в непристойные истории, идти на смерть, в конце концов!

– Она была в пальто цвета приглушенной берлинской лазури и кобальта, сверху развевался шарфик – киноварь с белилами, – голос приближался, – ах, как вы элегантны, Вера!

Вера ничего не поняла, но игра слов ей жутко понравилась. Тот, кому принадлежал голос, подошел ближе и оказался очень эффектным молодым человеком с черными кудрями, зализанными в районе лба и свободно спадающими на плечи, глазами цвета морской капусты и крупными, резными, навек западающими в сердце губами. На нем была рыжая кожаная куртка, синяя в крапинку рубашка с отложным воротником и темные брюки-клеш.

– Архип Мустакас, художник, – представился он церемонно.

«Зачем ему знакомство через газету? – успела подумать Вера. – Он так хорош, что, вероятно, у него поклонниц пруд пруди!» Гораздо позже Архип открыл секрет этого трюка. Поспорил с однокурсниками, что сходит на свидание по объявлению и напишет фельетон в студенческую многотиражку. Но это было потом. А сейчас влюбленная по уши, одуревшая от счастья Вера шла под руку с Архипом и, открыв рот, слушала, слушала, слушала. За три часа первого свидания она ни разу не вспомнила о заготовленных фразах. Она вообще ничего не говорила, кроме междометий. Она забыла о своем существовании. Она потеряла чувство времени, пространства, страх, стыд, совесть и Катькину розовую сумочку. Оставила ее где-то на лапе каменного льва, сторожившего очередной мост. Через неделю Вера потеряла и девственность.

Архип Мустакас учился в Ленинградской художественной академии. Он был честолюбив и видел себя большим мастером. «Я в Лувре буду повешен!» – сообщил он Вере в первый же вечер знакомства. Она и не сомневалась. Собственно, на эту святую любовь и веру в его гениальность, на этот приоткрытый от восторга рот и распахнутые возбужденные глаза, на тонкие пальцы с ноготками в форме детского совочка он и повелся. Верочка была так себе, по его меркам. Но красивые женщины, коих он жаждал, над ним посмеивались, обрывали его бравурные речи и все пытались вставить какую-то информацию о себе. О своих желаниях, своих предпочтениях, своем видении мира. Верочка же ничего подобного не стремилась ему сообщить. Она была как то зеркальце из сказки – отражала только ЕГО, в самом выгодном свете, в самом эффектном ракурсе, с самого высокого пьедестала.

Иногда он брал ее лицо в свои руки, больно мял его, будто лепил статую, и говорил, обжигая дыханием:

– Вижу твои глаза. Графит, очерченный сильным нажатием карандаша, и темные крапинки, будто грифель раскрошился при штриховке.

У Веры кружилась голова. Кто бы еще мог так сказать об ее среднестатистических серых глазках? Кто бы мог так вкусно описывать мир сочетанием красок и техник, кто бы мог так глубоко рассуждать о роли творца во вселенной, о призвании, об уникальности? Да никто! Он зажимал ее в общежитских коридорах, на убогих квартирах друзей, в темных углах парков, благо лето стелило мягкие листья на теплую землю.