Поразительно, просто поразительно, думал он, как цепко держит человека прошлое; от его хватки нельзя избавиться, оно всегда напомнит о себе фразой, знакомой картиной, звуком, запахом – острое щемящее чувство, какое испытываешь, глядя на уходящие в открытое море суда. Казалось, эти три слова – НАЙДЕНО ЗАТОНУВШЕЕ СУДНО – завладели им без остатка. Спустя столько лет? Тридцать пять, тридцать шесть? Ему недавно стукнуло шестьдесят. Выходит, прошло все сорок? Он успел состариться и поседеть, упругие мышцы стали дряблыми, былое моряцкое чутье притупилось.

Но, хотя ему едва сравнялось шестьдесят, выглядел он старше. Сказывались годы, проведенные в тюрьме, унижения и побои, которые он терпел от надзирателя-патриота. Сорвав на нем свою ярость, тот преспокойно усаживался возле камеры и принимался рассуждать о бесперспективности процесса над наци. Тот человек знал, куда бить, чтобы не оставалось следов, к тому же заключенных предупредили: кто будет кричать, того задушат во сне, а в официальном медицинском заключении будет значиться внезапная остановка сердца.

Он так и не сказал им ни слова. Его приводили в темную комнату, открывали люк в крыше, оттуда на него лилось палящее тропическое солнце – но он только мрачнел и крепче сжимал губы. «Кто был твоим командиром? – спрашивал тот, который знал немецкий, а другой, помоложе, наблюдал. – Ты один спасся, нет смысла хранить им верность. Они погибли, пошли на корм рыбам. Они бы не были так жестоки с тобой – ведь у них остались на родине жены и дети, они хотят знать, что стало с их близкими! Чьи имена они должны высечь на могильных плитах? Твоя лодка уничтожила «Хоклин», верно? А потом ушла в бухту Кастри и потопила стоявший там на якоре грузовой транспорт, так?»

По его лицу струился пот; солнце, лившееся из отверстия в потолке, пекло немилосердно, жгучее как кипяток, но он молчал, потому что по-прежнему оставался одним из них, по-прежнему подчинялся своему командиру и ничто не могло заставить его предать.

– Еще? – спросил кто-то.

Он поднял голову; над ним стоял бармен.

– Прошу прощения?

– Еще пива?

– Нет. – Бармен кивнул и удалился. Немец оглядел столики, за которыми сидели матросы с сухогруза. Он знал, что они его недолюбливают, они с презрением сторонились его, словно в его бледной плоти гнездилась заразная болезнь. Но быстрее всего попасть на остров можно было только на грузовом судне, и пусть в каюте, которую он делил с дюжиной тараканов, было не повернуться – зато и заплатил он немного. По ночам через переборки к нему доносился рокот огромных дизелей – приятные звуки, напоминавшие ему о хороших людях и иной жизни.

Кто-то грубо толкнул его в плечо. Немец повернул голову. Кто это там ухмыляется из темноты, скалит зубы, крупные, как надгробия? Ах да, фон Штагель… Кудлатая рыжая борода придавала ему сходство с необузданным викингом. А рядом в полутьме прокуренного бара – мрачный Крепс. За их столиками все пили, смеялись, шумели; звуки доносились сразу со всех сторон, звенели стаканы, кто-то пьяно чертыхался, хор голосов тянул непристойную матросскую песню о дамочках, оставшихся на берегу.

– Эй, эй! – гаркнул Бруно, широкоплечий механик. – Даешь танцы!

Громовой хохот, звяканье тарелок, ножки стульев скрипят по полу. Официант поставил перед ним розовую гору свинины на ложе из картофеля и кислой капусты. Он жадно набросился на еду – завтра снова садиться на казенные харчи: яйца всмятку, чуть теплый кофе, черствый хлеб и сосиски, мгновенно плесневеющие в сыром воздухе.

– …Так что я должен был подумать? – спрашивал фон Штагеля старший радист Ханлин. – А один старшина – помнишь, был такой надутый засранец Штиндлер? – вылез в борделе на балкон, выставил свое хозяйство и стоял-красовался перед берлинской публикой! Бог ты мой! Ну, патруль долго ждать не пришлось.