Где-то в глубине памяти мама с криком падала, бесконечно падала сквозь блистающий великолепием атриум отеля, и ее тело вращалось, увлекая за собою целое облако полупрозрачных драпировок. И в этом тоже была виновата Фасса. Девушка закричала и изо всех сил швырнула что-то через всю каюту; в тот же миг в незапертую дверь влетел Сев Брайли.

— Что такое? Что случилось?

Его руки обвивали ее, и Фасса прижималась лицом к чистой накрахмаленной ткани его рубашки, ощущая щекой, как бьется его сердце. Почему-то она плакала и никак не могла остановиться, и все это время Сев просто обнимал ее. Не пытался уложить ее на койку, не позволял своим рукам незаметно соскользнуть пониже, тайно лаская спину девушки. Он просто держал ее в объятиях.

— Ну я же тебе говорила, — промолвила наконец Фасса, подавив последний всхлип, — у меня бывают плохие сны.

— Когда я уходил, ты вроде бы не спала.

Фасса сделала глубокий судорожный вдох.

— Я… я боюсь сейчас оставаться одна, — призналась она. И это была чистая правда. — Ты не можешь побыть со мной?

— Вполне, — кивнул Сев. — Я так или иначе собирался это сделать. — Он отпустил Фассу, словно поняв, что она уже пришла в себя, и сделал шаг назад. Девушка снова вздохнула, на этот раз не без тайного умысла, следя, куда он смотрит. Да, он совершенно точно замечал, что от этих вздохов происходит с узлом, удерживающим простыню и расположенным точно посередине между грудями Фассы. И не мог отвести глаз от нежной кожи, казавшейся еще более мягкой по контрасту с грубой белой тканью простыни. Хорошо. Именно в этом направлении и нужно работать; следует думать об этом и ни о чем другом, иначе не удастся привлечь этого мужчину на свою сторону, прежде чем она предстанет перед судом.

— О, это верно, — произнесла Фасса, позволив слезинке выкатиться из уголка глаза; в ее нынешнем взвинченном состоянии это было совсем просто. — Я забыла — ты ведь мой тюремщик, не так ли?

От этого утверждения Севу, похоже, стало неуютно, и именно этого добивалась Фасса.

— Я бы сформулировал это несколько иначе. Но кто-то должен оставаться с тобой до…

— До конца, — довершила его фразу Фасса. — Какие приговоры сейчас в моде? Ты думаешь, меня направят на каторжные работы? — Она вскинула голову, приняв позу христианской мученицы: вся воплощение благородного вызова, жертвенности и невинности. Но одновременно она слегка пошевелилась, заставив простыню плотно облепить одно бедро. Фасса надеялась, что это даст Севу представление о том, какого рода «каторжные работы» уместны для такой подсудимой.

— Тебя будут судить честно, — заверил Сев, — и ты сможешь высказаться в свою защиту.

— Вот как? — фыркнула Фасса. — Посмотри на меня. Ты не думаешь, что какой-нибудь престарелый судейский сморчок захочет подвергнуть меня стиранию личности? Они решат, что жаль будет зря расходовать такое прекрасное тело, — и тело сохранят, а личность сотрут и смогут сделать с телом все, что захотят.

— Я уверен, что такого не будет, — ответил Сев, но голос его звучал далеко не так твердо, как несколько секунд назад. Фасса мысленно зааплодировала своей сообразительности. Было бы практически бессмысленно уверять Сева в том, что она невиновна в тех преступлениях, в которых ее обвиняют: ведь Сев был главным свидетелем. Гораздо умнее было перевести разговор на коррупцию, царящую на всех уровнях органов управления.