— Ты не ослепнешь, Ата! — произнес я растерянно. — Екатерина Давыдовна говорила маме, что у тебя все пока в порядке. (И зачем я ввернул это проклятое «пока»?!)

 

Ата чуть отвернулась. Потом встала со стула и пересела на подоконник. Там она сидела в тени.

 

— Может, пока и не ослепну. А после могу ослепнуть. Мне надо всего бояться… Вечно оберегаться от всего — от ветра, простуды, физического напряжения, усталости, даже жары. Не вступать ни в какие конфликты. Значит, если я встречу гнусную ложь — промолчать? А я не вытерплю. Не захочу я жить полтораста лет такой ценой. Я не понимаю, как все на вашем заводе — несколько тысяч человек — терпят, что у них заместителем главного инженера работает подлец. Ведь все знают, что он подлец? Почему они все его терпят? Я бы на каждом собрании твердила и твердила, пока бы стало неловко его держать на этом посту. Почему его не исключат из партии? Он же эгоист!.

 

— За эгоизм не исключают, — возразил Ермак смущенно.

 

— Его уважают рабочие, этого Родиона Баблака?

 

— Нет, не любят и не уважают, — сказал я твердо.

 

— Почему же они не потребуют, чтобы им поставили такого инженера, которого они могли бы уважать?

 

— Еще снимут, подожди, — неохотно сказал Ермак.

 

— А я бы не могла так долго ждать. Я бы вступила в борьбу, даже зная, что я могу из-за этого ослепнуть.

 

— Не один Родион такой, есть и еще. Ты бы со всеми и боролась? — недоверчиво возразил я.

 

Ата фыркнула, как рассерженная кошка.

 

— Тебе можно стать учительницей, — миролюбиво подсказал Ермак.

 

— Мне совсем не нравится эта профессия.

 

— Но почему?

 

— Нет склонности, призвания. А разве можно делать дело, которое не любишь?

 

— Куда же ты думаешь идти после десятилетки?

 

И тогда Ата нас удивила. Так удивила, что больше некуда. Она насмешливо посмотрела на Ермака и сказала с каким-то даже вызывом, торжеством:

 

— Я иду на юридический. Мы уставились на нее.

 

— Я буду прокурором! — не без злорадства заявила Ата. Щеки ее разгорелись, глаза блестели, она даже встала,

 

подняв руки, будто уже обличала всякую дрянь в нашем обществе.

 

— Если Родиона Баблака до тех пор еще не осудят, то я потребую суда над ним! Подожди, не спорь, Ермак. Ты скажешь: это неподсудно. А я добьюсь, чтобы стало подсудно. Чтобы отвечал не только преступник, но и тот, кто морально довел его до преступления. И кроме того, если Родион сделал эту подлость, он наверняка делал и другие. Просто еще никто не знает. А я узнаю и потребую, чтобы его осудили. Вот. И знай, Ермак — можешь на меня сердиться сколько хочешь, — если мне попадется твой отец, я и его буду судить без жалости и потребую самого сурового наказания.

 

Ермак промолчал. Он только вздохнул и поморгал глазами, взглянув на меня почти умоляюще. Удивительное дело! Только женщина может быть такой нелогичной. Считала же Ата Ермака родным братом, хотя он был ей брат лишь по отцу. Но именно отца-то она упорно не признавала отцом. И не то что не хотела его знать, а искренне уверяла, что он ей не отец. Конечно, Ата не стала бы судить отца, какой бы он ни был.