Этот маленький инцидент моментально привел ее в чувство. Маятник качнулся в сторону душевного равновесия. Бормоча извинения, Корделия встала на колени и помогла Прайди навести порядок.

Он стал утешать ее: чашка разбилась, зато ему удалось удержать блюдце. Он где-то слышал, будто чай – замечательное средство для чистки ковров. Однажды в Гроув-Холле он пролил чай на размытое пятно – эффект был поразителен: пятно стало напоминать по форме хризантему.

– Мне очень жаль, – произнесла Корделия. – Я никак не могла взять себя в руки. Я в таком отчаянии, сроду не было так плохо. Мне хочется умереть.

– Чепуха, – проворчал Прайди. – В вашем возрасте не призывают смерть. Идите умойтесь, это поможет вам успокоиться.

– Я ужасно себя чувствую, должно быть, и выгляжу так же. Я чувствую себя, как тетя Тиш.

– Где-то тут у меня была запасная чашка. А, вспомнил. Я насыпал в нее чечевицу.

Прайди вышел. Корделия с трудом поднялась и пошла в ванную умыться и привести себя в порядок. Когда она вернулась, Прайди уже освободил чашку и сидел себе, попивая чай. Корделия опустилась в кресло и в последний раз шмыгнула носом.

– У Уилберфорса совершенно замечательные кролики, – сообщил Прайди. – Толстенькие и такие плодовитые! Одна самка приносит в год сорок два малыша. Это ужасно!

– Да, Прайди, это было ужасно, – сказала Корделия.

– Еще бы. Если они все выживут, через четыре года получится миллион кроликов от одной особи. Давайте, я познакомлю вас с Уилберфорсом.

– Я сразу нашла Стивена в театре. Мы… поехали кататься по городу.

– Угу, – крякнул Прайди и подвинул ей тарелку. – Возьмите салата.

– Не могу есть, – с надломом в голосе пожаловалась она.

– Может, вам лучше прилечь? Потом расскажете.

– Хотите послушать?

Он в замешательстве помахал ножом.

– Расскажите мне. Выговоритесь. Только потом не жалейте: мол, зря я старому хрычу все рассказала!

– Нет, я не стану жалеть. Единственное, о чем я жалею, что не рассказала вам раньше, много лет назад. Мне всегда было не с кем поделиться. Рядом не было человека, которого бы это не шокировало.

– Ну, меня не так легко шокировать. Я скрещиваю мышей.

Корделия чуть не засмеялась, но ее удержал страх, что смех перейдет в истерику. Сейчас ее мысли прояснились. Пусть так будет и впредь.

– В какой-то степени я поступила нечестно, скрыв от него то, что я случайно узнала. Но он должен был первым упомянуть о ней, потому что это важно, это было так заметно… Пускай бы он сказал: "Корделия, я полюбил другую" или даже: "Я помолвлен или женат" – если бы он только честно сказал… – она начала заламывать руки. – Но он не сделал ничего подобного.

Прайди уминал ветчину.

– Не знаю, может быть, я была самонадеянна или слепа… Меня с самого начала насторожили некоторые вещи. В то же время было и что-то другое – теплое, великодушное, порывистое… то, что я в нем любила. Мне показалось, что я все еще нужна ему… я не говорю о любви, страсти… по-человечески необходима. Но, если даже это когда-то и было правдой… все изменилось. Что бы ни было пять лет назад… теперь уже поздно.

– Продолжайте.

Она посмотрела невидящим взглядом на бархатную скатерть с вышитыми по центру цветами.

– Я поняла – к концу обеда, – что могу вернуть его. Наверное, мне следовало чувствовать себя польщенной – ведь та женщина обворожительна. Но я растерялась. Что-то мешало радоваться. У меня не было уверенности в том, что я ему действительно необходима. Из наших отношений ушло что-то очень важное.