Две недели мы провели в Хьюстоне: старались, где только можно, отправлять на мероприятия Рика. А сами запирались в номере и пытались подготовить войну, в которой никогда не собирались участвовать. На чьей стороне Райман? Я думала, что не на стороне Тейта: ни один нормальный родитель не станет подобным образом жертвовать собственной дочерью. С другой стороны, нас Мейсоны усыновили только для того, чтобы продемонстрировать всем победу живых над мертвыми. И никогда не возражали, когда мы буквально лезли в пасть смерти, даже наоборот — всячески поощряли. Родители жили ради рейтингов — единственного, что осталось у них после смерти Филипа. Что вообще такое «нормальные родители»? Мы почти каждую ночь сидели допоздна в полной темноте: работали, строили планы, запасные планы, пытались найти выход из проклятого лабиринта, в котором оказались, сами того не ведая.

Шон делал вид, что не знает, как мало я сплю. А я делала вид, что не замечаю, как он молотит кулаком по стенам ванной. Кофеиновые таблетки и пластырь — именно они ассоциируются у меня с Хьюстоном. Кофеиновые таблетки и пластырь.

Дважды я пыталась поговорить с Райманом, а он трижды пытался поговорить со мной. Мы никак не совпадали в этих попытках. Я не могла доверять сенатору и не знала, заодно ли он с Тейтом, а он не понимал, почему мы так отдалились и почему постоянно измотаны. Даже Шон заметно сдал: не ездил больше на выезды со Стивом и его ребятами в свободное от репортажей время и выполнял свои обязанности скрупулезно, но без следа былого энтузиазма и жизнерадостности, к которым уже успел привыкнуть Райман. Мы все сильно сдали и ничего не могли с этим поделать. Мы не доверяли ему и поэтому не могли ничего рассказать ни про свои подозрения, ни про улики. А пока мы не расскажем все — как ему доверять? Получалась настоящая лента Мебиуса, бесконечная и замкнутая, я не понимала, как нам выбраться из сложившейся ситуации. Так что пока мы просто игнорировали Питера в надежде, что он все поймет, когда наступит время.

После Хьюстона предвыборный штаб снова пустился в путь и колесил по стране, как ни в чем не бывало. Хотя кое-что изменилось. Чак погиб, вместо него пришел какой-то бледный хмырь, который сразу же убегал, сделав свою работу, и не хотел даже словом ни с кем перемолвиться. Количество охранников утроилось, и Шону больше не разрешали выезжать без сопровождения. Брат с почти мстительным удовольствием таскался в самые мерзкие и опасные места, какие только встречались на пути, а его няньки вынуждены были таскаться следом. Хотя материал он иногда оттуда привозил просто потрясающий. В сообществе ирвинов поговаривали, что его в этом году выдвинут на премию «Золотой Стив», и не удивлюсь, если он ее получит.

Целый месяц мы колесили по гостеприимной западной Америке, а другие кандидаты в это время довольствовались телевизионным эфиром и оставались в крупных городах — якобы там гораздо проще защититься от зараженных. Да, вспомните только про Сан-Диего. Безрассудная храбрость приносила Райману новые голоса и позволяла удерживаться в сводках новостей, даже когда улеглись волнения по поводу последней трагедии. «Человек из народа сдаваться не собирается» — публика с радостью на это покупалась. Некоторые, конечно, вопили, что стремление Раймана провести кампанию «по старинке» явилось причиной трагедии в Икли, но гибель Баффи и Ребекки заставила их умолкнуть. Можно винить сенатора в происшествии в Оклахоме, но совсем другое дело — обвинить его в терроризме и в покушении на убийство. Америка — свободная страна, заселенная параноиками, но, слава богу, пока до подобных обвинений дело не дошло. Пока.

Через полтора месяца после Мемфиса мы, уставшие и заработавшиеся, подъезжали к шумному Сакраменто в Калифорнии — одному из самых важных и жестких торговых центров страны.

Мы с Шоном родились и выросли в Беркли, и логично было бы предположить, что нас обрадует визит в столицу собственного штата.