отрывок из стихотворения «Икли, Оклахома»,

первоначально опубликовано в блоге Джорджетты

Месонье «Там, у моря, где край земли»,

11 февраля 2040 года.

Двадцать девять

Карантинные предписания по-разному сказываются на людях из разных слоев общества, так же как и сами вспышки. Если Келлис-Амберли поражает крупные города, хуже всего приходится деловым кварталам и центру. Именно там собирается больше всего людей, там можно вступить в близкий в контакт с окружающими, что в наши дни редкость. Как ни парадоксально, но в деловых кварталах происходит больше и несчастных случаев. В трущобах нет продвинутых систем безопасности, и оружия там меньше, зато их жители обычно хорошо контролируют ситуацию. К тому же, когда на кону стоит жизнь собственной семьи, а не просто каких-то сослуживцев, редко кто пытается скрыть ранение. Когда объявляют карантин, центр города обычно вымирает. Случись в это время там проезжать — прямо почувствуешь на себе настороженные взгляды местных жителей.

В районах, где живет средний класс, все тоже сразу же запираются, но зато атмосфера там не такая зловещая: люди оставляют открытыми маленькие окошки и те, что расположены достаточно высоко; и не все стеклянные двери закрывают металлическими щитами. Когда заезжаешь в подобное место, все-таки создается впечатление, что здесь обитают живые люди. Хотя, конечно, никто не спешит приглашать тебя в дом. Попробуй к ним сунуться — мигом подстрелят. А если не полезешь, и они тебя не тронут.

Зал для заседаний, где выступал с речью сенатор, располагался достаточно далеко от Центра собраний, так что в карантин, теоретически, не попадал. На улице почти не было машин, но жители не опустили на окна стальные решетки и не закрыли двери металлическими щитами. Магазины работали, хотя покупателей в них и не было. Стив затормозил около первого поста охраны, а я тем временем глазел по сторонам. Как же я сейчас ненавидел этих людей: им плевать, что происходит за городом. Джордж погибла. Рик и Махир говорили, весь мир скорбит о ней вместе со мной, но какая разница? Ведь ее убийца, человек, которого я собирался обвинить в ее смерти, даже не заметил, что происходит.

Возможно, охранник на посту и удивился: что делает здесь грязный поцарапанный внедорожник спустя час после того, как закрыли Центр. Но он промолчал. Самое главное, что анализы крови оказались отрицательными, а больше его ничего и не интересовало. Мужчина махнул рукой, мол, проезжайте. Я стиснул зубы, чуть не до крови прикусил язык.

«Успокойся , — велела Джордж. — Он не виноват. Он же не в новостях работает».

— Да, конечно, — проворчал я.

Стив посмотрел на меня исподлобья.

— Что?

— Ничего.

Мы припарковались возле автобуса для прессы. Журналисты сейчас, наверное, благодарили Бога: конечно, они ведь так кстати оказались на политическом мероприятии среди разных больших шишек, а значит, делать репортаж в карантинной зоне их уже не пошлют. Возле Центра собраний наверняка уже толпились местные ирвины — снимали сотрудников ЦКПЗ, которые запечатывали территорию. Еще совсем недавно я бы тоже побежал туда, радостный и счастливый. Но сейчас… Пожалуй, я бы почувствовал себя по-настоящему счастливым, если бы никогда больше не увидел вспышки вируса. Где-то между Икли и Джордж они перестали мне нравиться.

Мы вместе зашли в лифт. Стив нажал нужную кнопку, а я поинтересовался:

— У тебя же нет журналистского пропуска?

— Мне он не нужен. В Центре объявлен карантин. Согласно моему контракту, я обязан преодолеть любое препятствие, отделяющее меня от сенатора.

— Хитро, — восхитился я.

— Именно.

Двери лифта открылись. В зале полным ходом шла, как это ни отвратительно, самая обычная вечеринка.