— Нет, мэм, просто применила обычную журналистскую тактику. А в угол он загнал себя сам.

Согласись губернатор на эксклюзивное интервью месяца за полтора до съезда, мог бы потом с чистой совестью откупиться от собственных слов или сделать вид, что их не было. Что бы он ни наговорил (ну, разве что я бы заставила его признаться в употреблении наркотиков или в порочащих сексуальных связях), это никак не запятнало бы его безупречной репутации защитника религиозных и консервативных правых. Сенатор Райман, хоть и преданный член Республиканской партии, придерживается умеренных взглядов, иногда даже либеральных. В отличие от него, Тейт занимает настолько правую позицию, что правее уже просто некуда — упадешь. В наши дни мало кто одновременно призывает ввести смертную казнь и отменить постановление Верховного суда по делу Роу против Уэйда.[19] А вот Тейт призывает. А еще ратует за ослабление закона Мейсона — той части, которая запрещает семейные фермы в радиусе ста миль от крупных городов. И хочет ужесточить Раскина-Уотса. Будь его воля — люди держали бы коров в Олбани (и это не считалось бы преступлением), а вот попытка спасти жизнь умирающего от сердечного приступа без полного анализа крови приравнивалась бы к терроризму. Хочу ли я остаться с таким человеком наедине, включить диктофон, задать несколько правильных вопросов и посмотреть, как он сам выроет себе яму? Разумеется.

— А когда интервью?

— В три. — Я посмотрела на часы. — Эмили, если вы не против, вас проводит Шон, а я побежала. Не хочу заставлять губернатора ждать.

— Я думал, наоборот хочешь, — удивился брат.

— Да, но опаздывать нужно намеренно. Намеренное опоздание — стратегический прием.

Только небрежные журналисты опаздывают потому, что не рассчитали время. Меня по-разному называли. Например, злобной стервой — после статьи, в которой я окрестила Уогман «проституткой, помешанной на общественном внимании, которая решила станцевать стриптиз на американской конституции». Но небрежной не называли никогда.

— Конечно, — согласилась Эмили. — Спасибо, что пришла меня встретить.

— Не за что, миссис Райман. Шон, не заставляй прекрасную даму и, возможно, будущую первую леди по дороге тыкать палкой в мертвецов.

— Вечно портишь мне веселье, — проворчал брат. — Миссис Райман, возьмите меня под руку, обещаю, это будет совершенно заурядное и скучное путешествие из пункта А в пункт Б.

— Звучит заманчиво, Шон, — отозвалась Эмили.

И они направились дальше по коридору в сопровождении отряда охраны — трех весьма крупногабаритных джентльменов, совершенно неотличимых от любых других сотрудников службы безопасности.

Миссис Райман попросила ее встретить и написала в электронном письме, что подъедет к служебному входу. «Не хочу привлекать внимание прессы», — так она сказала. Вполне объяснимое намерение, хоть и слегка идеалистическое. Мы с Шоном не едим с рук у нынешнего предвыборного штаба (или, возможно, будущей президентской администрации) Раймана, хотя некоторые коллеги и выдвигали подобные голословные обвинения. Если сенатор сядет в лужу, мы набросимся на него с удвоенным рвением — потому что, честно говоря, ожидаем от него только лучшего. Победит или проиграет — он в любом случае наш  кандидат. В чем-то мы похожи на гордых родителей или жадных акционеров: хотим, чтобы именно наш «питомец» благополучно преодолел все препятствия. Если Питер вдруг облажается, Шон, Баффи и я первыми покажем пальцем на позорное пятно и закричим: «Несите камеры!» Но мы-то свое назначение честно выиграли. Нам нет необходимости специально ставить сенатора в неловкое положение, изводить ради этого его семью, насильно тащить родных в кадр.