Кунту подняли в воздух и крепко обняли с криками радости. Их повели в деревню. Огромная толпа выкрикивала приветствия и хохотала от радости, но Кунта видел и слышал только своих дядьев. Они были похожи на Оморо, но чуть ниже отца, плотнее и мускулистее. Дядя Джаннех щурился, словно что-то высматривал вдали. И Джаннех, и Салум двигались со стремительностью и грацией животных. Говорили они гораздо быстрее, чем отец. И они засыпали его вопросами о Джуффуре и Бинте.

Наконец Салум опустил кулак на голову Кунты:

– Мы не виделись с тех пор, как он получил имя. А теперь посмотрите-ка на него! Сколько дождей тебе, Кунта?

– Восемь, господин, – вежливо ответил мальчик.

– Вот-вот станет мужчиной! – воскликнул дядя.

Вокруг высокой бамбуковой ограды деревни были сложены кучи сухого терновника, среди которых торчали острые колья, призванные отпугивать хищных животных и нежеланных гостей. Но Кунта этого не замечал, да и ровесников своих он увидел лишь боковым зрением. Он почти не слышал трескотни попугаев и обезьян над головой и лая собак-вуоло под ногами. Дядья показывали им свою прекрасную новую деревню. У каждой хижины есть свой двор, сказал Салум, а кладовые с продуктами располагаются прямо над очагом, чтобы дым сохранял рис, кускус и просо и в припасах не заводились жучки.

У Кунты закружилась голова – он вертел ею во все стороны, чтобы все увидеть, услышать или унюхать. Было увлекательно и странно слышать, как люди говорят на таких диалектах мандинго, в которых он мог разобрать только отдельные слова. Как все мандинго – кроме тех, кто учился на арафангов, – Кунта не знал языков других племен, даже живших по соседству. Но он много времени проводил у дерева странников и знал, какие племена живут поблизости. У фула были длинные волосы, овальные лица с резкими чертами и более тонкими губами, а на висках вертикальные шрамы. Волофы были очень черными и сдержанными, серахули с более светлой кожей и миниатюрными. А джола – их ни с кем не спутаешь! – покрывали все тело шрамами, и лица их отличались свирепостью.

Кунта увидел в новой деревне людей из всех этих племен, а многих он даже узнать не мог. Кто-то громко торговался с купцами, разложившими свои товары. Старухи щупали выделанные кожи, а молодые женщины выбирали головные уборы из сизаля и баобаба. Возле торговца, кричавшего: «Кола! Отличная пурпурная кола!», толпились те, у кого немногие сохранившиеся зубы уже были темно-оранжевыми от постоянного жевания орехов.

Среди дружеской суеты и толкотни Оморо знакомился с бесчисленным множеством жителей деревни и важными гостями из разных мест. Кунта восхищался, как умело его дядья говорят на других языках. Сам он отдался во власть толпы, зная, что в любой момент сможет найти отца и дядьев. И вскоре Кунта оказался среди музыкантов, которые играли для всех, кто хотел танцевать. Потом он отведал жареной антилопы, и говядины, и тушеных земляных орехов, приготовленных женщинами деревни и выставленных на столах под баобабом для всех желающих. Еда Кунте понравилась, но он подумал, что угощения во время праздника урожая в Джуффуре были гораздо вкуснее. Заметив у колодца женщин, что-то оживленно обсуждавших, Кунта неприметно подошел ближе и прислушался. Он узнал, что примерно в полдне пути великий марабут, который тоже присоединится к празднествам в новой деревне, потому что ее основали сыновья великого святого Каирабы Кунты Кинте. Кунте было лестно, что о его деде отзываются с таким почтением. Женщины не узнавали его, и он слушал, что они говорят про его дядьев.

– Им пора остепениться, взять себе жен, завести сыновей, – сказала одна.

– Но им будет трудно, – добавила другая. – Слишком много девушек мечтают стать их женами.

Своих ровесников Кунта увидел, когда уже почти совсем стемнело.