Вьетконговец дернулся в кресле, в ужасе отставив от себя руку. Его ноздри затрепетали, глаза сузились, на лице появилось выражение яростной решимости. Джуд резко повернулся к вьетнамцу, хотел крикнуть, чтобы тот не слушал, но голос не повиновался ему. Пленный резко выдохнул и с размаху опустил нож.

Пальцы его правой руки упали на пол. Только это были не пальцы, а змеиные головы – черные, блестящие. Вьетконговец не закричал. Его влажное, миндального цвета лицо триумфально просияло. Он поднял правую руку, почти гордо демонстрируя обрубки пальцев. Из ран, пузырясь, текла кровь.

– Этот гротескный акт отсечения собственных членов был представлен вам при содействии апельсинового «Мокси»[3]. Если вы еще не пробовали «Мокси», то пора уже сделать этот шаг и узнать, почему сам Микки Мантл[4]считает этот напиток уникальным.

Джуд отвернулся и заковылял к двери, чувствуя тошноту в глубине горла, ощущая привкус рвоты. Боковым зрением он видел в окне качели. Они все еще поднимались и опускались. Но на них никто не сидел. Собаки спали в траве.

Он почти вывалился в дверь, пошатываясь, преодолел две ветхие ступеньки вниз и оказался в пыльном заднем дворике на родительской ферме. На камне, спиной к нему, сидел отец и точил о черный кожаный ремень опасную бритву. Раздававшийся звук удивительно походил на голос мертвого старика – или, наоборот, голос старика походил на этот звук? Джуд не знал, что думать. На траве перед Мартином Ковзински стояла стальная ванна с водой, в ней плавала черная мужская шляпа. Шляпа в воде была так ужасна, что при виде нее Джуд едва не закричал.

Резкий солнечный свет падал ему прямо в лицо, лился непрерывным потоком тепла. Он шатался от жары, покачивался на пятках, прикрывая глаза рукой. Мартин проводил лезвием по ремню, и на черной коже выступали крупные капли крови и падали на землю. Когда Мартин вел бритву от себя, ремень шептал слово «смерть». Когда бритва возвращалась, слышалось слово «любовь». Джуд не стал задерживаться, чтобы заговорить с отцом, он пошел дальше за дом.

– Джуд, – позвал его Мартин. Джуд не удержался и оглянулся. Отец был в темных очках, какие носят слепые: круглые черные линзы в серебристой оправе. Когда в них отражалось солнце, они вспыхивали нестерпимо ярким светом. – Ты бы лучше вернулся в кровать, сын. Ты весь горишь. А куда ты собрался в таком наряде?

Джуд оглядел себя и увидел, что одет в костюм покойника. На ходу, не замедляя шага, он принялся расстегивать пуговицы пиджака. Но его правая рука все еще плохо двигалась, была вялой и неуклюжей (словно это он, а не вьетнамец оттяпал себе пальцы), и пуговицы не поддавались. Через несколько шагов он перестал стараться. Ему было плохо, он парился в черном костюме под немилосердным солнцем Луизианы.

– Уж не на похороны ли идешь? – спросил отец. – Поосторожнее там. А то, глядишь, тебя самого похоронят.

Из ванны, где раньше плавала шляпа, взлетела ворона, хлопая крыльями и вздымая искрящиеся фонтаны брызг, – как раз в тот миг, когда мимо проходил Джуд запинающейся походкой пьяного. Следующий шаг неожиданно подвел его к «мустангу», он упал на водительское сиденье и захлопнул за собой дверцу.

Через лобовое стекло он видел иссохшую, твердую землю. От жары казалось, что она дрожит, будто отражается в воде. Джуд взмок от пота. Ему не хватало воздуха в костюме покойника: слишком он тесный, слишком жаркий, слишком черный. Откуда-то донесся слабый запах гари. Жар сильнее всего ощущался правой рукой.