Когда Джуд обернулся, покойник уже стоял у Джорджии за спиной. Призрак Крэддока протянул руки над спинкой кресла и обнял ладонями голову девушки. В его глазницах плясали черные каракули.

Джорджия не пыталась вырваться или оглянуться, она сидела неподвижно, как человек замирает рядом с ядовитой змеей, от страха не способный ни шевельнуться, ни вздохнуть.

– Ты пришел не к ней, – сказал Джуд, одновременно продвигаясь влево, вдоль стены, к выходу в холл. – Она не нужна тебе.

Только что ладони Крэддока обнимали голову Джорджии, и вот уже его правая рука взметнулась вперед: «Зиг хайль!» Вокруг мертвеца время двигалось скачками, как запись на поцарапанном диске. Изображение задерживалось на одном кадре, а потом перепрыгивало сразу несколько других, без плавных переходов. Золотая цепочка выпала из поднятой правой руки. На конце цепочки поблескивала бритва, по форме напоминающая полумесяц. Край лезвия отсвечивал всеми цветами радуги, как пленка масла на воде.

– Пора в путь, Джуд.

– Уходи, – сказал Джуд.

– Если хочешь, чтобы я ушел, то слушай мой голос. Ты должен очень внимательно слушать. Ты должен быть радиоприемником, который принимает только одну станцию – мой голос. Хорошо послушать радио ночью. Хочешь, чтобы это закончилось? Тогда слушай внимательно. Ты должен желать всем сердцем, чтобы это закончилось. Ты хочешь, чтобы это закончилось? – Джуд напряг челюсть, сжал зубы. Он не собирался отвечать, понимая каким-то седьмым чувством, что любой ответ будет ошибкой, но, к своему ужасу, медленно кивнул.

– Ты хочешь слушать мой голос? Я знаю, что хочешь. Я знаю. Слушай. Ты можешь отключиться от всего мира и не слышать ничего, кроме моего голоса. Потому что слушаешь очень внимательно.

И Джуд продолжал кивать, размеренно двигая головой вверх и вниз, а звуки внешнего мира гасли один за другим. Он не обращал внимания на эти звуки, пока они не исчезли: тихое рычание работающего двигателя пикапа под окнами, тонкий свист дыхания Джорджии, его собственные резкие вдохи. Уши звенели от внезапно наступившей абсолютной тишины – как будто мощный взрыв потряс его барабанные перепонки.

Обнаженное лезвие раскачивалось по короткой дуге, вперед-назад, вперед-назад. Джуда ужасал один вид этой бритвы. Он заставлял себя не смотреть на нее.

– Тебе не обязательно смотреть на нее, – сказал Крэддок. – Я умер. Мне не нужен маятник, чтобы войти внутрь твоего мозга. Я уже там.

И взгляд Джуда, помимо его воли, вновь вернулся к бритве. Он ничего не мог с этим поделать.

– Джорджия, – сказал он.

Вернее, попытался сказать. Он ощущал сказанное слово на губах, на языке, в выдохнутом воздухе, но не слышал собственного голоса; не слышал ни звука среди невыносимой, всепоглощающей тишины. Он никогда не слышал ничего оглушительнее этой тишины.

– Я не собираюсь убивать ее, – сказал мертвец. Интонация его не менялась, голос лился как терпеливый, понимающий, низкий, гулкий словесный поток, более всего походивший на жужжание пчел в улье. – Ты сам собираешься это сделать. И ты это сделаешь. Ты хочешь этого. – Джуд открыл рот, собираясь ответить, что Крэддок ошибается, но вместо этого сказал:

– Да.

Даже не сказал, а подумал вслух.

– Хороший мальчик, – похвалил его Крэддок.

Джорджия заплакала, хотя старалась сидеть тихо и не дрожать. Джуд не слышал ее. Лезвие Крэддока резало воздух: вперед-назад, вперед-назад.

«Я не хочу причинять ей боль, не заставляй меня убивать ее», – подумал Джуд.