– Скажи, Элиам, почему у иврим были такие потери? Ты не винишь в них братьев Цруев?

– В армии об этом поговаривали, – ответил Элиам. – И в Городе Давида многие матери не могут произнести имени Бен-Цруев без проклятий. Но Герои, которые брали Раббу, говорят, на то и война.

– Война, – задумчиво повторил Авшалом.

– Война, – сказал Ахитофель и повернулся к Элиаму. – Авшалом после возвращения из Гешура поселился вместе с матерью и сестрой. Теперь пришло ему время построить свой дом, тем более что у него недавно родилась дочка. Как ты её назвал?

– Конечно, Тамар, – просиял Авшалом.– Как же ещё!

И он стал рассказывать, какой нежный ребёнок маленькая Тамар.

Элиам слушал эту тихую и искреннюю речь и недоумевал, за что не любят Авшалома Герои. Кто-то назвал его Красавчиком, и прозвище пристало к нему навсегда. В Городе Давида рассказывали, как Иоав бен-Цруя орал: «Запомни, Красавчик, я слуга твоего отца, но не твой!»

Это было странно. Все знали, что Авшалом никогда никого ни о чём не просит, люди сами ищут случая ему услужить. Даже о заступничестве за него перед Давидом просил командующего не сам Авшалом, а Мааха. «Послушай, – сказала она тогда Иоаву бен-Цруе, – сам ты не простил Авнеру бен-Неру убийство твоего брата, верно?» Иоав признал, что Красавчик поступил по чести, хотя ему и не следовало передоверять свою месть слугам.

И когда по приказу короля командующий привёл его сына из Гешура в Город Давида, и они проходили через квартал Офел, Авшалом только остановился у дома Давида, но и тогда не попросил о встрече с отцом.

– Жди здесь, – приказал Иоав и тяжёлой походкой направился ко входу.

Отсутствовал он долго. Выйдя, свистнул и, сделав неприличный жест руками, передал ответ короля: «Пусть идёт в дом свой. А лица моего он не увидит».

– Думаю, Авшалом, – начал Ахитофель, – тебе нужен такой дом, чтобы, когда придёт время, твои дети смогли пристроить к нему свои дома.

Элиам удивился, он никак не ожидал услышать такие слова от отца. Ахитофель твердил родне, что всё ещё старается объяснить королю, как опасно делать главным городом иврим чужой, недавно завоёванный Ивус.

– Стены надо складывать из гладких камней одного размера, – наставлял между тем Ахитофель, – а самыми большими лучше выложить пол. Купи у хивви для крыши старых сикомор и маслин – их сейчас вырубают – и вели её сделать с наклоном для стока воды.

«Зачем ему такой дом? Прямо королевский!» – недоумевал Элиам.

Авшалом внимательно слушал Ахитофеля, потом все трое сидели молча, потягивая холодную воду.

– Трудно вам пришлось под Раббой? – спросил Авшалом Элиама.– Расскажи.

Элиам начал рассказывать и увлёкся. Он описывал новые осадные башни, изготовленные мастерами в Городе Давида, как их на быках подвозили поближе к стенам Раббы. Загар на лице Элиама от горного воздуха сделался шафрановым, карие глаза, унаследованные от матери, смотрели на собеседника доброжелательно и подбадривающе. «У нас в Гило или в том же Хевроне, – думал Ахитофель, – мой сын пас бы овец, и загар был бы у него красный, грубый, как у всей иудейской молодёжи».

Элиам замолчал. Авшалом обернулся к Мудрейшему.

– Почему ты так не любишь новый главный город иврим? Чего тебе в нём не хватает? Жертвенник там, все командиры и все левиты – тоже там, склады с зерном, стада жертвенных овец – всё то же самое, только не в Хевроне, а в Городе Давида.

– В городе Давида, – повторил Ахитофель. – а не в Хевроне, городе Авраама и Ицхака. Пойми, Авшалом, твой отец из Бейт-Лехема, я из Гило, но все мы ходим в Хеврон поклоняться могилам праотцев. В Хеврон меня приглашали на собрание старейшин нашего племени Йеѓуды, а теперь в Городе Давида вокруг короля другие люди, и совет мой теряется среди их советов.