Слеза скользнула по щеке Мэла. Коум порывисто прижал его к себе.

— Двадцать клинков, — прошептал Мэл. — У нас всего двадцать клинков, а харонцев тысячи…

— Тсс… — сказал Коум. — Тебе известно о могуществе этого оружия. Никто не может сравниться с ним. Когда мы выкуем еще, когда у нас будет пятьдесят клинков, сто и еще больше, мы сможем начать самую большую битву против Харонии за все существование Миропотока!

Адаз сообщил им, что палатки уже поставлены. Смуглая кожа и крупные черты лица свидетельствовали о его ликорнийском происхождении. Он лучше всех среди фениксийцев переносил тяготы путешествия. В каком-то смысле он возвращался к себе домой, улыбнувшись, подумал Мэл.

— Я приготовлю нам чай, — выдохнул Адаз.

Коум снял одну из накидок. Небесный жар начинал обжигать его скулы и лоб. Вечером тень ночи вновь опустится на них, словно черные крылья огромной пепельно-серой птицы.

«Мы — оружие Сына Волн», — повторил Коум, следуя за товарищами.

Следующая ночь прошла не так, как предполагалось.

Отряд двинулся в путь перед самым наступлением сумерек, шаги отпечатывались на песке, будто рельеф на стенах храма Коум переместился в конец колонны, в то время как Мэл приблизился к фениксийцам, несшим урны. Он все время держал руку на приятно теплом эфесе своего меча, придававшего ему стойкость.

Фениксийцы уже приступили к подъему на увиденные утром восточные дюны, когда Адаз поднял руку, останавливая отряд, и с кошачьей подвижностью обнажил меч.

В колонне пронеслись приглушенные возгласы, все застыли, не сводя глаз с темнолицего путника. Последний оглядывал окрестности, тщательно изучая огромное серо-голубое пространство.

Коум, пробравшись мимо неподвижных фениксийцев, дернул Адаза за накидку.

— Что там? — прошептал он.

Ликорниец, напрягая все свои чувства, медленно повернулся, не обращая на него внимания. Его меч слабо мерцал в вечерней мгле, от металла исходило легкое желтое сияние.

— Что там? — повторил Коум, потянув друга к себе.

Зрачки Адаза сильно блестели. Страх или радость выражали его глаза? Коум не мог понять.

Вдруг темнокожий юноша обернулся и, сделав несколько шагов по сыпучему песку, приник к земле.

Инстинктивно остальные фениксийцы тоже легли на песок, а шестеро несших урны закутали их в свои плащи и бросились ничком, накрыв бесценную ношу своими телами.

Коум сдвинул капюшон, пытаясь что-нибудь расслышать. Ничего. Только бесконечная тишина. Даже ветер стих.

Адаз указал ему на движущуюся на юго-востоке точку.

Точка увеличивалась с огромной скоростью.

Всадник.

Он летел сквозь ночной пейзаж, его лошадь, казалось, лишь слегка касалась земли. На развевающихся с медным отливом одеждах метались изжелта-белые блики лунного света.

Оба фениксийца, затаив дыхание, следили за всадником.

— Он по меньшей мере в двухстах локтях отсюда, — проговорил Коум. — Если мы не будем двигаться, он нас не заметит.

— Нам следует самим пойти ему навстречу, — сказал Адаз.

— Об этом не может быть и речи, — возразил светловолосый фениксиец. — Это слишком опасно. Ничто не указывает на то, что это не враг. Священный Пепел не должен попасть в чужие руки. Лучше умереть.

— Это не враг, — заверил его Адаз, улыбнувшись, сверкнули зубы невероятной белизны. — Это ликорниец.

— Как ты можешь узнать на таком расстоянии…

И тут Коум понял.

Разумеется, только Адаз и мог расслышать. На песке галоп Хранителя был неразличим для обычного уха, и тот, кто не жил в пустыне, никак не мог ощутить этот неповторимый ритм, тонкие вибрации, уходящие в песок…

Всадник ехал верхом на Единороге.