Этот лицей считался одной из наиболее элитных военных школ. Туда поступали лишь сыновья богатых вельмож и наследники старших офицеров, имеющих особенно хорошие связи наверху.

Никто из нас не имел понятия о том, как это могло случиться. Среди лиц, подавших прошение о поступлении в лицей, пять мест распределяются по жребию, но поскольку я не посылал писем в Никею, подобный выигрыш был невозможен.

Объяснение, конечно же, крылось в другом месте. Со следующей почтой пришло письмо от домициуса Рошанара. Он писал, что не только рекомендовал меня в лицей, поскольку не имеет собственных детей, но также выделил сумму, достаточную для моего содержания за все годы обучения. Я видел, как грозно ощетинились усы моего отца, но он продолжал читать вслух довольно невнятные объяснения Рошанара насчет слухов о якобы необыкновенно низких урожаях в Симабу и разорении многих землевладельцев. Письмо заканчивалось призывом рассматривать этот поступок не как благотворительность, но как способ пополнить достойными офицерами ряды армии, которой они отдали лучшие годы жизни.

Мне показалось, что отец готов взорваться и разразиться гневной тирадой насчет «подачек от бывшего начальства», но мать быстро увела его в другую комнату. Я не знал, что она ему сказала, но когда они вернулись, мое поступление в Кавалерийский лицей было делом решенным.

Учеба в лицее начиналась в Период Орошения, до наступления которого оставалось не так уж много времени. Мне предстояло длительное путешествие, ведь Никея расположена очень далеко от Симабу. Последние дни я провел с отцом, выясняя у него все подробности об армейских лицеях, которые он мог припомнить. Хотя он сам не учился в подобном лицее, а закончил офицерские курсы в нашей провинции, он слышал много историй от офицеров, которые считали, — и по-прежнему считают, сухо добавил он, — что лучшие годы их жизни были проведены именно там.

Когда пришло время, я выехал из дома на Лукане — жеребце, которого я выбрал сам. Он не был моим любимцем, зато ему лишь недавно исполнилось пять лет, и я надеялся, что он разделит со мной большую часть моей военной карьеры. Я взял сменного коня — Кролика, названного так за длинные уши, но, к счастью, не за трусливый нрав, а также пару мулов, нагруженных моими пожитками.

Доехав до поворота дороги, я обернулся, чтобы помахать на прощание и последний раз взглянуть на свой родной дом. Было жарко, но пелена, заволакивавшая мои глаза, исходила не от солнца. Мой отец... мать... сестры... все преданные слуги и деревенские друзья оставались там. Я запечатлел их в своей памяти словно художник, бросающий последний взгляд на модель, перед тем как взяться за кисть — как будто мне было не суждено увидеть их слова.

По правде говоря, почти так оно и случилось.

Я возвращался в Симабу лишь дважды, на похороны своих родителей. Иногда я находился на другом конце света, в другое время был невероятно занят, а потом визиты на родину стали невозможными из соображений безопасности моих близких. Впрочем, и это не вся правда. Не раз выпадала оказия, когда я мог отправиться домой, а не в какое-нибудь другое место.

Но я этого не делал, сам не зная почему.

Возможно, это было бы похоже на возвращение в мечту лишь для того, чтобы убедиться, какой эфемерной безделушкой она оказалась в действительности.

Глава 5

Кавалерийский лицей

Мое знакомство с лицеем началось с громоподобного рева суровых отставных кавалеристов, бывших уланских майоров, эскадронных или полковых проводников, получивших должности инструкторов за луженые глотки и глаза, способные с другой стороны плаца разглядеть пятнышко на мундире или кусочек навоза, прилипший к лошадиному копыту.