И взяла Михаль фигурку и положила на постель. А одеяло из козьей шерсти положила в изголовье, и всё накрыла одеждой. И когда послал Шаул взять Давида, Михаль сказала: «Он болен».

И послал Шаул людей осмотреть Давида, сказав: «Принесите его ко мне на постели».

Те пришли и вот: фигурка в постели, а одеяло из козьей шерсти в изголовье

<...> И сказал Шаул Михали:

– Зачем ты меня так обманула? <...> И отпустила врага моего, и он спасся?

И ответила Михаль Шаулу:

– Он сказал мне: «Отпусти меня, зачем мне убивать тебя?»

– И пусть бы убил! – закричал Шаул. – Почему у тебя нет детей?

Михаль отшатнулась. Боже, подумала она, что с ним стало! Воистину, злой дух!

Шаул больше не кричал. Подтянул к себе скамейку, показал Михаль, чтобы села рядом, спросил:

– Ну, зачем он убежал? Почему ты ему помогла?

Михаль заплакала.

– Я люблю Давида, – выговорила она. – А ты хотел его убить.

– Я? – Шаул обессилил, ссутулился, упёрся руками в колени. – Я?! Давида? Убить?!

– Ты! Ты! – гнев высушил слёзы на лице Михаль. – После смерти мамы ты стал совсем другим. Ты всех нас ненавидишь. Тебя ничто не радует, ни моё замужество, ни рождение внуков. Ты ненавидишь Давида, а ведь это он сразился с Голиафом и убил его!

– Девочка, – перебил Шаул, – при чём здесь Голиаф? Скажи, – повернулся он вяло к Михаль, – почему ты не родила от Давида? Тогда всё могло бы сложиться по-другому.

Михаль потупилась, потом заплакала, закрыв руками лицо.

– Плачь, – сказал ей Шаул. – Плачь, дочка!

И пошёл прочь из комнаты.

Тебе будет хуже всех, доченька, думал он на ходу. Мы-то не доживём, а тебя Господь сохранит. И ты увидишь, как муж твой выдаст на повешенье твоих племянников и братьев.

Из-за дерева вышла Рицпа, на лице – тревожный вопрос. Шаул покачал головой. Рицпа не подошла ближе.

Шаул шёл быстрым шагом поднимался в гору, к ячменному полю, которое он вспахал впервые двадцать лет тому назад. Вдруг пришло спокойствие и понимание, что им с Давидом необходимо встретиться для откровенного разговора и выяснить всё до конца.

Почему люди кругом так уверены, что я ненавижу Давида, что я прямо-таки обязан его убить? Разве этот мальчик виноват в судьбе, предназначенной мне! А предсказание ведь было ясным: я никогда не посягну на жизнь будущего короля или кого-нибудь из его рода. Но кому смогу это рассказать! И кому объясню, кто для меня Давид, как я им восхищаюсь, как люблю?

...Однажды Шаул заговорил с Богом и произнёс слова, которые потом ошибочно припишут пророку:

– Ведь я же знаю, что Ты – Бог добрый и кроткий, долготерпеливый и многомилостивый, что Ты полон жалости и отходчив. А теперь, Господи, отними у меня душу мою, потому что лучше умереть мне, чем жить.

...Как-то, после того, как Давид пел для него, Шаул спросил:

– Ты думаешь, всегда есть спасение?

Давид задумался.

– Или хотя бы утешение?

– Утешение есть всегда, – быстро ответил певец.

– В чём?

– В молитве, – сказал Давид, удивляясь, что такой вопрос задаёт помазанник Божий.

Так Шаул впервые узнал, что его безмолвные обращения к Богу – это молитва. И наверное, то, что сказал Давид, было верно – ведь сколько раз повторял он вслед за певцом: «Каждую ночь омываю слезами постель мою...» И то, что тревожило, то, что давило Шаула, отпускало его. Он верил каждому слову, когда шептал за Давидом:

– Услышал Господь голос моего плача, моление моё.

Господь да примет молитву мою!

Шаул, как никто другой, понимал, что Давид во все мгновения жизни своей видит себя стоящим перед Богом.