– Мы должны наконец разделаться с этим Мандралиской, причем разделаться так, чтобы он никогда больше не смог оправиться, – заявил Престимион. Когда он произносил эти слова, все черты его лица странным образом исказились, глаза цвета морской волны засверкали холодной яростью, которой Деккерет никогда не видел в них прежде, тонкие губы сжались в еле заметную ниточку, ноздри раздулись от поразившего его мстительного гнева. – И тут не должно быть никаких неясностей: мы должны уничтожить его независимо от того, во что это нам обойдется, его и всех, кто следует за ним. Не может быть никакой надежды на мир и покой на планете, пока этот человек продолжает дышать.

Тон Престимиона был необыкновенно воинственным, бескомпромиссным, жестоким. Деккерет был просто ошеломлен этим, хотя и постарался скрыть от понтифекса свое удивление и тревогу. Конечно Престимион лучше всех на свете знал, что такое гражданская война на Маджипуре. И все же он, содрогаясь от еле сдерживаемого гнева, объяснял своему короналю, что тот должен, если потребуется, обратить в руины весь Зимроэль, лишь бы покончить с восстанием Самбайлидов!

Вероятно, я просто не понимаю его, вопреки очевидности пытался убедить себя Деккерет.

Вероятно, он призывает вовсе не к настоящей войне, а всего лишь к помпезной демонстрации имперского величия и силы, под прикрытием которой Мандралиску можно будет тихонько окружить и изолировать.

Именно Деккерет несколько месяцев назад первым пришел к выводу, что, вероятно, ему самому нужно будет отправиться на Зимроэль и положить конец начавшимся там волнениям. А Престимион тогда согласился, что это, пожалуй, хорошая мысль. Но Деккерету казалось, что они оба имели в виду нечто наподобие великого паломничества: корональ совершает формальный государственный визит на западный континент со всей помпезностью, обязательной для деяний подобного рода, и таким образом напоминает обитателям Зимроэля о древнем соглашении, по которому все части государства жили единой дружной семьей. Во время этого посещения Деккерет получил бы возможность определить реальный размах и силу восстания Мандралиски и, пользуясь властью и авторитетом, которые придаст всей акции одно лишь его личное присутствие, предпринять действия – политические действия, дипломатические действия, – которые неизбежно положат конец беспорядкам.

Но сейчас Престимион говорил об отправке армии – большой армии – на Зимроэль, чтобы покончить с Мандралиской.

Но, насколько помнил Деккерет, они никогда не вели никаких разговоров о том, что поездку на Зимроэль ему предстоит совершить во главе какой‑либо относительно крупной военной силы. Когда же Престимион коренным образом изменил свое мнение, отказался от борьбы с мятежниками мирными средствами и решил перейти к военным действиям? Что же, гадал Деккерет, что же привело понтифекса в такую откровенную ярость? Никто не имел больше оснований ненавидеть войну, чем Престимион, и все же… все же… гневный блеск в его глазах, хрипотца бешенства в голосе – возможно ли было усомниться в их значении? Должна быть война – вот что, по существу, говорил Престимион. И вы будете вести ее от моего имени. Это звучало очень похоже на приказ, прямой приказ старшего монарха.

«Как же он будет выходить из этого положения?» – спрашивал себя Деккерет.

Конечно, от Мандралиски необходимо избавиться, в этом не могло быть никакого сомнения. Но неужели война – единственное для этого средство? Внезапно Деккерет обнаружил, что голова у него идет кругом от массы взаимоисключающих противоречий. Мысль о войне была столь же ненавистна ему, как любому другому разумному человеку. Ему попросту никогда не приходило в голову, что он может начать свое правление на поле битвы, как это было с Престимионом.

Он бросил быстрый взгляд на Септаха Мелайна и Гиялориса, пытаясь найти какую‑то подсказку. Но широкое, с обвисшими щеками и двойным подбородком лицо Гиялориса выражало лишь холодную, суровую решительность, и даже легкомысленный с виду, непоседливый Септах Мелайн выглядел непривычно серьезным.