– Отлично, – сказал Престимион. – Превосходно. Он написал еще что‑нибудь?

– Только то, что передает понтифексу заверения в своей любви и уважении и с нетерпением ждет встречи с ним.

– Как и я, – не скрывая радости, сказал Престимион.

Он понял внезапно, насколько устал от обязанностей великой власти и в какой степени теперь зависит от энергии и силы такого молодого по сравнению с ним Деккерета. Да, будет очень хорошо увидеться с ним. И особенно хорошо будет узнать, каким образом он, Деккерет, намеревается справляться с этим кризисом. Поскольку это не моя, а его задача, думал Престимион, и как же я рад, что дела обстоят именно так!

«Придет время, когда вы будете рады, что вы понтифекс», – так однажды сказал ему Конфалюм в древних покоях понтифексов всего лишь за несколько дней до смерти. И вот это время пришло. Престимион впервые понял всей своей душой, что старик говорил именно о таком дне.

12

Последний раз Деккерет был в Стойене на второй или третий год правления короналя Престимиона. Сам он был тогда всего лишь серьезным молодым человеком, только‑только включенным в число рыцарей Замковой горы и даже в самых смелых мечтах не помышлявшим о том, что сам может занять трон короналя. Стойен пробудил в нем воспоминания о давно прошедших временах, и далеко не все эти воспоминания были приятными.

Бесподобная, незабываемая и чем‑то жутковатая красота города, вольготно раскинувшегося на сотню миль на прекрасных белых берегах, словно оправа полуострова Стойензар, сохраняла свежесть в его памяти все эти годы. А сам Стойен нисколько не изменился Его небеса были все так же безоблачны. Его своеобразные здания, возносившиеся над плоским ландшафтом полуострова на искусственных платформах, высота которых менялась от десятков до сотен футов, ослепляли глаз так же, как и прежде; его пышная растительность, сплошной ковер кустарников со сверкающими листьями и разбросанными в прелестном хаосе взрывами цветения – иссиня‑фиолетовый индиго и темно‑синий сапфир, ядовитый сурик и темно‑желтая охра, бордовый кларет и ярко‑алый краплак, светло‑лиловый аметист и нежно‑зеленый изумруд – все так же заставляли душу вспыхивать восхищением. Последствия пожаров, зажженных сумасшедшими в период хаоса чумы безумия, были давно устранены.

Но именно в Стойене Деккерет в последний раз расстался со своим дорогим другом и наставником Акбаликом Самивольским – Акбаликом, заботливо опекавшим его в самые первые годы службы Престимиону в Замке… Акбаликом, которого Деккерет любил больше любого другого человека, даже больше, чем Престимиона… Акбаликом, который, по всей вероятности, был бы теперь короналем, если бы остался в живых… Именно сюда, в Стойен, Акбалик прибыл, хромая от боли после укуса болотного краба, от которого он не смог уберечься во время погони за Дантирией Самбайлом, пытавшимся скрыться в дымящихся болотах джунглей, раскинувшихся к востоку от города, укуса, который спустя непродолжительное время убил его.

– Все это пустяки, – сказал Акбалик Деккерету, когда тот после поездки на Остров прибыл в Стойен со срочными сообщениями для лорда Престимиона. – Рана заживет.

Но, возможно, Акбалик уже знал, что этому не суждено сбыться, поскольку тогда же заставил Деккерета поклясться, что тот будет противодействовать любым попыткам лорда Престимиона сделать нечто такое, что могло бы угрожать его жизни. Например, гоняться за Дантирией Самбайлом в тех самых джунглях, где пострадал Акбалик:

– Неважно, в какую ярость он придет, неважно, что тебе может казаться, будто это угрожает твоей карьере, – ты должен не позволять ему предпринимать опрометчивые действия. – Деккерет дал эту клятву, хотя в душе был уверен, что говорить такие вещи короналю это дело Акбалика, а не его.