Насмеявшись, Септах Мелайн заговорил гораздо серьезнее.

– Как вы думаете, Престимион, Деккерет действительно решит высадиться в Пилиплоке, как говорит Гиялорис? Я думаю, что в этом случае его ожидают некоторые трудности.

– Трудности нас ожидают во всем, что бы мы ни предприняли, – отозвался Престимион. Он снова помрачнел, вернувшись к мыслям о ненавистной ему войне, которую он тем не менее так неистово стремился начать.

Конечно, призвать покончить наконец с беззаконными Самбайлидами и их злодеем‑министром было очень заманчиво. Но ведь он понятия не имел о том, насколько серьезную поддержку Пятеро правителей имеют на Зимроэле. Предположим, что Мандралиска уже в состоянии набрать для защиты западного континента от нападения короналя армию в миллион солдат. Или пять миллионов… Каким образом Деккерет будет формировать армию, достаточно большую для того, чтобы одолеть такую силу? Как он будет переправлять ее на Зимроэль? И возможно ли вообще осуществить такую перевозку? Нужны вооружения, суда, провиант…

А само вторжение… огонь, вспыхнувший в глазах Гиялориса при словах о том, как грубияны из Пилиплока снесут «никчемные» ворота Ни‑мойи… У Престимиона такая перспектива вовсе не вызвала радостного нетерпения. Ни‑мойя была одним из чудес света. И стоило ли ввергать этот несравненный город в огонь только ради поддержания существующей всемирной системы законов и правителей?

Он не мог позволить себе ослабить уверенность в том, что война необходима и неизбежна. Мандралиска был злокачественной опухолью в этом мире, опухолью, которая, если ее оставить на произвол судьбы, могла только разрастаться, разрастаться и разрастаться. Эту опухоль нельзя было не замечать, с ней нельзя было мириться, ее можно было только удалить.

Но, мрачно думал Престимион, простят ли ему это когда‑нибудь люди будущих времен? Он стремился сделать свое царствование Золотым веком. Он делал все, что было в его силах, ради достижения этой цели. И все же, по воле какого‑то злого рока, время его правления явилось почти непрерывной цепью катастроф: переворот Корсибара и последовавшая за ним гражданская война, затем чума безумия, восстание Дантирии Самбайла… А теперь было совершенно ясно, что его финальным достижением как правителя мира будет либо разрушение Ни‑мойи, либо разделение единой мирной империи на два взаимно враждебных независимых королевства.

Оба выхода казались ему одинаково неприемлемыми. Тогда Престимион напомнил себе о своем брате Теотасе, которого ужасные видения довели до безумия, до того, что он в паническом ослеплении бросился искать спасения на нависающем над бездной шпиле одной из башен Замка. О своей маленькой дочери Туанелис, рыдающей от страха в собственной кровати.

А сколько еще может быть в мире других невинных людей, случайно оказавшихся жертвами злобной натуры Мандралиски?

Нет, это придется совершить, не думая о цене. Престимион заставил себя укрепиться душой и принять эту мысль.

Что же касается Гиялориса и Септаха Мелайна, они оба горели нетерпением принять участие в великолепной военной кампании, которая, как они надеялись, окажется достойным завершением их военных и государственных карьер. Как обычно, они не соглашались друг с другом ни в чем. Престимион слышал, как Септах Мелайн, сверкая глазами, доказывал:

– Мой дорогой друг, сама идея о высадке в Пилиплоке, это же чистый идиотизм. Разве вы не понимаете, что Мандралиска легко сможет угадать, куда мы доставим войска? Из всех портов мира Пилиплок легче всего оборонять. Ему достаточно будет выставить в гавани полмиллиона вооруженных людей и блокировать реку у них за спиной тысячей судов. Нет, дорогой Гиялорис, мы должны будем высаживать наши войска намного, намного южнее.