Он поглядел на Септаха Мелайна так, будто намеревался тут же, не сходя с места, разорвать этого человека пополам, чтобы, после всех этих десятилетий, положить конец его постоянным шуткам. Впрочем, их отношения всегда были такими.

Престимион наконец‑то рассмеялся.

– Вы хорошо придумали насчет вина, Септах Мелайн. А вот идея сыграть в кости меня не так привлекает. – Он пересек комнату, подошел к буфету, на котором стояло несколько бутылок с вином, и после непродолжительного раздумья выбрал молодое золотое стойенское вино, которое настолько быстро зрело, что его никогда не вывозили в другие края. Он наполнил до краев три бокала, и друзья некоторое время сидели молча, медленно смакуя густое ароматное крепкое вино.

– Если все же будет война, – странно напряженным голосом, что было ему совершенно несвойственно, проговорил в конце концов Септах Мелайн, – то я хотел бы попросить у вас одолжения, Престимион.

– Война будет. У нас нет иного выхода, кроме как уничтожить этих тварей.

– Ну что ж, в таком случае, когда война начнется, – продолжал Септах Мелайн, – я полагаю, что вы разрешите мне принять в ней участие.

– И мне тоже, – торопливо подхватил Гиялорис.

Престимиона эти просьбы нисколько не удивили.

Конечно, он не собирался ни в коем случае идти навстречу их желаниям, но ему все равно понравилось, что огонь доблести с прежней силой пылает в сердцах его друзей. Неужели они не понимают, подумал он, что их битвы остались в прошлом?

Гиялорис, как и большинство крупных людей, наделенных огромной физической силой, никогда не отличался ловкостью или проворством, хотя в те годы, когда ему приходилось воевать, богатырская мощь с успехом заменяла оба этих качества. Но, как это обычно бывает с людьми его комплекции, с годами он сильно располнел и теперь двигался крайне медленно и неловко.

Септах Мелайн, худой как щепка и ни минуты не сидевший спокойно, внешне выглядел все таким же быстрым и гибким, как в молодости; со стороны казалось, что годы не властны над ним. Но сеть морщин вокруг его проницательных голубых глаз утверждала иное. Престимион подозревал, что в знаменитой вьющейся шевелюре друга белых волос теперь едва ли не больше, чем золотых. Так что трудно было поверить, что он смог сохранить ту молниеносную реакцию, которая когда‑то делала его непобедимым в рукопашном бою.

Престимион прекрасно понимал, что они оба уже совершенно не годились для поля битвы; пожалуй даже менее, чем он сам.

– Насколько я понимаю, войну будет вести Деккерет, а не я или вы, – со всей возможной деликатностью сказал он. – Но он, естественно, узнает о ваших предложениях. Я уверен, что он захочет воспользоваться вашими навыками и опытом.

Гиялорис громко хохотнул.

– Я, словно наяву, вижу, как мы, подавив всякое сопротивление, вступаем в Ни‑мойю. Какой это будет день… Мы шеренгами по шесть человек пройдем по Родамаунтскому бульвару! А лично мне будет очень приятно вести войска из Пилиплока на север. Армия вторжения, несомненно, высадится в Пилиплоке, – а вы знаете, Престимион, как мы, грубияны из Пилиплока, относимся к изнеженным ни‑мойцам и их вечному стремлению к удовольствиям? С какой радостью мы разобьем их никчемные ворота и пройдемся по их чистенькому городу! – Он поднялся и принялся расхаживать по комнате, пытаясь изобразить жеманную женскую походку. Септах Мелайн зашелся восторженным хохотом. – А не пойти ли нам сегодня в Паутинную галерею, и не купить ли нам хорошенькое платьице для меня, мой дорогой? – пропищал он сдавленным фальцетом. – А потом, я думаю, пообедаем на Нарабальском острове. Грудка гаммигаммила под тогнисским соусом… ах, я просто обожаю! Пидруидские устрицы! О, мой дорогой!..

Престимион тоже держался за бока от смеха.