То, что нахлынуло на сознание Деккерета, имело силу истинного откровения. Его мощь была непреодолимой. Деккерет оставался в неподвижности, склонившись перед изваянием, – как долго это продолжалось? – может быть, недели, или месяцы, или годы, позволяя откровению заполнить его душу.

А спустя некоторое время эта сила начала ослабевать. Он больше не ощущал в том, что чувствовал, никакой вещественной сути. Он все еще каким‑то образом сохранял связь с изваянием, но то, что исходило от него, было теперь лишь отдаленным прерывистым звуком, который эхом врывался в его сознание – бум! бум! бум! – звуком отчетливым, мощным и даже знаменательным, но лишенным всякого доступного для понимания значения. Удары раздавались все реже, реже и в конце концов вовсе замерли.

Он открыл глаза.

Венок уже почти полностью сгорел. Тонкие металлические кольца, служившие скрепами, в беспорядке валялись среди тонкой золы, испускавшей резкий кислый запах.

«Бум!» – снова донеслось до него. И через некоторое время, снова: «Бум!» И вновь тишина. Но Деккерет оставался там же, где и был, коленопреклоненный перед изваянием Дворна, все еще будучи не в состоянии или, возможно, просто не желая подняться во весь рост.

Все это очень странно, думал он: чувствуя себя последним глупцом, прийти сюда для участия в ритуальном фиглярстве, а по мере развития событий обнаружить в себе самом нечто, очень похожее на религиозное благоговение.

По мере того как сознание прояснялось, в его памяти стала складываться цепочка сверхъестественных приключений, произошедших во время этой поездки по континенту. Оракул деревьев в Шабиканте, который, возможно, говорил с ним в мгновение заката. Астролог на рынке в Тиламбалуке, единственный раз взглянувший в глаза Динитаку и сбежавший в ужасе. А теперь это. Тайна на тайне сидит и тайной погоняет. Настоящий парад загадочных предзнаменований и предчувствий. Он увяз в море тайн и барахтается, не доставая до дна. Внезапно Деккерет почувствовал, что ему не терпится покинуть это место и мчаться на побережье, чтобы поскорее встретиться с Престимионом, добрым, крепким скептиком Престимионом, который, несомненно, сможет найти всему этому вполне рациональное объяснение. И все же, все же… Он продолжал ощущать очарование того, что только что испытал, непривычное ему благоговение, этот жутковатый тихий бессловесный голос, едва слышно и в то же время гулко звучавший в его мозгу.

Когда он вышел из пещеры, то сразу заметил, что Фулкари и Динитак мгновенно поняли по его лицу, что с ним произошло нечто необычное. Они буквально подскочили к нему, словно у него был такой вид, что он вот‑вот грохнется наземь.

Деккерет отмахнулся от них, знаком дав понять, что все в порядке. Фулкари, встревоженно заглядывая ему в лицо, спросила, что случилось в пещере, но в ответ он лишь пожал плечами. Он не хотел сейчас, по горячим следам, делиться своими впечатлениями ни с нею, ни с кем‑либо другим. Что он мог сказать? Как мог объяснить то, что сам, скорее всего, не понял до конца? И даже это, думал он, было неверно. На самом деле он не понял вообще ничего.

11

– В этой самой комнате, – угрюмо проговорил Престимион, глядя на море, – располагался наш боевой штаб в кампании против Дантирии Самбайла: Деккерет, Динитак, Мондиганд‑Климд, моя мать, ну, и я со шлемом Барджазида. А вы оба тогда находились в джунглях и разыскивали его лагерь. Но тогда мы были еще молоды. Теперь мы постарели на много лет, но, похоже, снова будем вынуждены воевать. Моя душа протестует против подобных мыслей! Какой гнев я испытываю в отношении этих злодеев, этих чудовищ, которые отказываются позволить планете жить в мире!

– Мы уничтожили господина, мой лорд, – прогромыхал у него за спиной грубый, с резким пилиплокским акцентом голос Гиялориса, – а теперь раздавим его холуев.