Да будет так, решил Деккерет. Такой была задача, поставленная нынешним днем перед лордом короналем Маджипура. И он не станет оспаривать право обстоятельств ставить перед ним подобные задачи.

Он уложил венок в углубление, принял факел от главного стража и поднес пламя к тростнику.

А теперь следует встать на колени и склонить голову перед статуей.

Стражи отступили назад, затерялись где‑то в тени у него за спиной. Впрочем, Деккерет уже успел позабыть об их присутствии. Он не слышал даже безостановочного скрипучего постукивания вращающихся молитвенных колес у входа в пещеру, которое навязчиво звучало в его ушах еще несколько секунд назад.

Он остался наедине с понтифексом Дворном.

А что теперь делать? Молиться Дворну? Но он не мог этого сделать. Дворн был мифом, легендарной фигурой, безликим персонажем одной из первых песней «Книги Изменений». Даже в глубине души, втайне от всего мира, Деккерет не мог заставить себя молиться мифу. Он вообще не был приучен молиться.

Да, он верил в Божество. А как он мог не верить? Он был сыном своей матери. Но эта вера не пронизывала глубин его души. Как и все на свете – возможно, даже Мандралиска, – он при случае поминал Божество в разговорах и на словах благодарил Божество за то хорошее, что случалось в его жизни. Но все это на самом деле было всего лишь фигурами речи. Для Деккерета Божество было великой силой творения вселенского масштаба, непостижимой и существующей в беспредельности космоса, которая вряд ли станет обращать внимание на пустячные просьбы любого из существ этой вселенной. Ни настойчивые мольбы лорда короналя Маджипура, ни панический визг перепуганного билантуна, за которым гонится по лесу голодный хайгус, не могли вызвать сострадания у Божества, которое создало все живое ради целей, понимание которых недоступно смертным существам, и предоставило им идти каждому по жизни своим собственным путем вплоть до того часа, когда наступает черед каждого удалиться к Источнику Всего Сущего.

Но все же он чувствовал, что здесь что‑то происходит… что‑то странное…

Венок теперь горел мерцающим синевато‑фиолетовым огнем; над ним, крутясь, поднималась струя темного дыма. Приятный аромат, напомнивший Деккерету о запахе бледно‑золотого стойензарского вина, заполнил его ноздри. Он глубоко вдохнул. Ему казалось, что это будет правильно. И, когда дымный аромат хлынул ему в ноздри, он почувствовал мощный резкий приступ головокружения.

Время остановилось. И в течение этого бесконечного времени он всматривался в безмятежное каменное лицо, светившееся перед ним сквозь легкое дымное марево. Смотрел в это прекрасное лицо… смотрел… смотрел… смотрел не отрываясь… Внезапно ему стало ясно, что сейчас необходимо закрыть глаза.

И затем ему показалось, что внутри его головы послышался голос, говоривший не словами, а абстрактными образами. Деккерет не мог перевести то, что ему говорилось, в законченные фразы, и все же он был уверен, что, невзирая на это, в услышанном имелось некое концептуальное значение и провидческая мощь. Он не знал, кто (или что) говорил с ним, но этот некто признал в нем Деккерета Норморкского, лорда короналя Маджипура, которому предстоит в будущем стать понтифексом по прямой линии преемственности от Дворна.

Этот некто сообщил Деккерету, что ему предстоит огромная работа, а по завершении этой работы ему предначертано совершить преобразование мировой системы, преобразование почти столь же великое, как то, которое учинил сам Дворн, учредив правительство понтифексата. Суть этой перемены осталась неясной. Но голос определенно говорил, что это ему, Деккерету Норморкскому, предстоит совершить это великое преобразование.

То, что нахлынуло на сознание Деккерета, имело силу истинного откровения. Его мощь была непреодолимой. Деккерет оставался в неподвижности, склонившись перед изваянием, – как долго это продолжалось? – может быть, недели, или месяцы, или годы, позволяя откровению заполнить его душу.