Он вступил в гробницу по внушительному прямоугольному туннелю высотой около двадцати футов и шириной по меньшей мере тридцать Пол устилал толстый ковер из душистых красных цветочных лепестков. Под потолком плавало множество летающих светильников, дававших нежный зеленоватый свет, благодаря которому можно было рассмотреть раскрашенные рельефы, занимавшие все стены от пола до потолка. Скорее всего, это были эпизоды из жития Дворна, предположил Деккерет: военные триумфы великого монарха, его коронация как понтифекса, возведение им Бархольда в ранг короналя.. Они казались очень хорошо сделанными, и Деккерет жалел, что не может рассмотреть их поближе и не торопясь. Но шестеро стражей мерными шагами, глядя строго перед собой, шли по обеим сторонам от него, и он счел за лучшее поступить точно так же. Поэтому о рельефах ему удалось получить лишь самое общее представление: то, что он успел уловить на ходу краем глаза.

А затем перед ним появился сам Дворн во всем своем великолепии и королевском блеске: колоссальная статуя, высеченная из мрамора теплого сливочного цвета, возвышавшаяся в большой нише в задней части пещеры.

Изваяние сидящего понтифекса было высотой в десять футов, если не больше, благородная статуя левой рукой опиралась на колено; правая рука была поднята и простерта к входу в пещеру. На каменном лице Дворна застыло выражение великого спокойствия и благосклонности: это был лик не просто короля, пусть даже и выдающегося, но поистине богоподобного существа с безмятежными улыбающимися идеально правильными чертами, лик спокойный, утешающий, всеведущий.

Это же поистине великолепное произведение искусства, подумал Деккерет. Просто поразительно, что такой несравненный шедевр практически неизвестен за пределами небольшой провинции.

Так можно было бы изобразить лик Божества, сказал он себе, если бы какой‑нибудь художник решился отнестись к Божеству как к человеку, а не как к абстрактному и вовеки непостижимому духу созидания. Но никто и никогда не пытался изображать Божество в таком облике. Не могло ли оказаться, что безымянный создатель этого великого произведения искусства намеревался изобразить Дворна как воплощение Божества? В той богоравной безмятежности, которую скульптор придал лику понтифекса Дворна, определенно имелось нечто почти кощунственное.

Справа и слева от огромной статуи располагались две ниши меньших размеров, в которых помещались большие, отполированные до зеркального блеска шарообразные агатовые вазы. Это, решил Деккерет, и были ковчеги, в которых сохранялись мощи понтифекса Дворна – его волосы, зубы, кости и что там еще могло остаться. Впрочем, он не собирался задавать вопросы по поводу их содержимого.

Главный страж вручил Деккерету венок. Для его изготовления мастерам, наверное, потребовалось много часов. Он был сделан из сухих разноцветных стеблей тростника, переплетенных в сложный узор, в который через каждые четыре дюйма были вставлены тонкие широкие металлические кольца; на них старомодными письменами были сделаны надписи, но Деккерет не смог их разобрать. Ему объяснили, что он должен будет положить венок в небольшое углубление, выдолбленное в полу пещеры прямо перед статуей, и поджечь его факелом, который вручит ему главный страж. После чего, когда огонь займется, ему следовало опуститься на колени, войти в состояние медитации и раскрыть свою душу перед великим понтифексом‑основоположником.

Для него, человека, никогда не питавшего никакой веры в сверхъестественное, это был очень странный поступок Но в его сознании вдруг всплыли слова Престимиона, произнесенные несколько месяцев назад, когда они вдвоем стояли рядом в необъятном тронном зале понтифекса в глубинах Лабиринта:

«Для пятнадцати миллиардов людей, которыми мы управляем, мы являемся воплощением всего святого, что есть в этом мире. И поэтому они возводят нас на эти роскошные до безвкусия троны и низко кланяются нам, и нам ли возражать против этого, раз это в какой‑то степени облегчает нашу работу по управлению это громадной планетой? Думайте о них, Деккерет, всякий раз, когда вам придется играть главную роль в абсурдных ритуалах или карабкаться на какое‑нибудь уродливое громоздкое седалище.