Эти обрывки воспоминаний снова и снова всплывали в сонном сознании Деккерета, раз за разом в различном порядке сменяли друг друга, пока не сложились внезапно в единый цельный узор, в котором все заняло свое место – и таинственный исчезающе тихий звук, донесшийся от корней пророческих деревьев, и бессловесные речи статуи первого понтифекса, и ужас в глазах рыночного астролога, и видение, посетившее Мондиганд‑Климда…

Да!

Он резко поднялся и сел, ощущая себя полностью проснувшимся; его сердце бешено колотилось, все тело было покрыто обильным потом.

– Четвертая Власть! – выкрикнул он. – Король Снов! Да! Да!

Фулкари, лежавшая рядом с ним, вздрогнула и открыла глаза.

– Деккерет? – невнятным спросонок голосом спросила она. – Что случилось, Деккерет? Что‑нибудь стряслось?

– Поднимайся, Фулкари! Умывайся, одевайся! Я должен немедленно поговорить с Динитаком.

– Но ведь сейчас глубокая ночь! Деккерет, ты же обещал…

– Я обещал лечь спать и помолиться, чтобы мне был ниспослан указующий сон. Я свое обещание выполнил, и сон меня посетил. И принес мне нечто такое, что не может ждать до утра.

Он уже был на ногах и искал свой халат. Фулкари села в постели и, мигая непроснувшимися глазами, что‑то бормотала про себя. Он легко поцеловал ее в нос и вышел в зал, чтобы найти лакея.

– Приведите ко мне Динитака Барджазида, – приказал Деккерет. – Он нужен мне немедленно!

Динитак явился тут же. Могло показаться, что он ожидал этого вызова. Он был полностью одет и совершенно не выглядел сонным. А нужно ли было ему спать вообще? – мельком подумал Деккерет. Аскетизм Динитака проявлялся в самых различных вещах; так что не мог ли сон казаться ему ненужным излишеством?

– Я хотел вызвать тебя сразу же после встречи с Престимионом, – начал Деккерет, – но Фулкари удалось уговорить меня отложить наш разговор и хоть немного отдохнуть. Так я и поступил.

Он в нескольких словах изложил Динитаку основное содержание его вчерашних переговоров с Престимионом. Динитак, казалось, не удивился ничему: ни неприкрытой ненависти Престимиона к Мандралиске, ни жестокому стремлению понтифекса подавить мятеж Самбайлидов силой оружия. Именно этого, сказал он, и можно было прежде всего ожидать от человека, претерпевшего от клана Самбайлидов столько бед, сколько их досталось на долю понтифекса Престимиона.

– Признаюсь тебе со всей откровенностью, – продолжал Деккерет, – что мне совсем не по душе идея войны против Зимроэля. Леди Тэлайсме, конечно, тоже не захочет поддержать ее. Я думаю, что даже сам Престимион в глубине души чувствует то же самое.

– Подозреваю, что тут вы можете быть правы. Он не питает к войне никакого пристрастия.

– Но он до такой степени взволнован нападениями на его собственную семью, что считает самым главным делом расправу с Мандралиской и даже не думает о той цене, которую за это потребуется уплатить. «Поезжайте на Зимроэль, Деккерет, – сказал он мне. – Возьмите самую большую армию, какую удастся набрать. Восстановите там порядок И уничтожьте Мандралиску». Война – вот все, о чем он говорит. Динитак, я надеюсь только на то, что мне удастся смягчить его настроение.

– Думаю, что вам придется выдержать серьезную борьбу.

– Мне тоже так кажется. Терпение не относится к числу самых известных добродетелей понтифекса. Он сознает, что его царствование как короналя было омрачено коварством врагов, и убежден, скорее всего справедливо, что именно этот человек, Мандралиска, стоял за большей частью, если не за всеми его неприятностями.