Но стоило всего лишь пройти на расстоянии пятнадцати, а то и двадцати футов от любого из растений, как его трепещущие ветви мгновенно наливались красновато‑фиолетовым цветом, раздувались, начинали трясти концами, а затем – хлоп! – ветка молниеносно разматывалась на всю свою поразительную длину и наносила удар удивительной стремительности и ужасающей силы, превосходящий удар кнута опытного погонщика. Этот боковой удар, словно острый меч, глубоко разрубал тело любого существа, которое, уверовав в свою быстроту, рисковало приближаться к этим зарослям. Именно так растения поддерживали свое существование в этой неплодородной почве: убивали, а затем питались веществами, попадавшими в землю в результате разложения тел их жертв. Неподалеку можно было видеть множество костей – это было все, что с древних времен осталось от неосторожных животных и, вероятно, беспечных путешественников.

Кто‑то когда‑то – очень давно – проложил безопасную тропу через эти негостеприимные дикие места. Она была отмечена всего лишь редко разбросанными с обеих сторон камнями, и невнимательный путник легко мог выйти за эти границы. Но графа Мандралиску нельзя было упрекнуть в невнимательности. Он провел свой небольшой отряд через рощу растений‑убийц без единого происшествия и вышел на узкую извилистую дорогу, круто взбирающуюся вверх на прибрежные скалы к дворцам, где Пятеро правителей дожидались его возвращения.

«Какие еще глупости они успели натворить в его отсутствие?» – не без тревоги подумал Мандралиска.

Въехав со своими воинами на широкую, окруженную колоннадой площадь, раскинувшуюся перед тремя центральными зданиями, он, в точном соответствии со своими предчувствиями, увидел такую сцену, что с трудом заставил себя сдержать гневный смех и скрыть охватившие его ненависть и отвращение.

Там оказался Гавиниус, самый жалкий, по мнению Мандралиски, из всех пяти братьев. Он был пьян – впрочем, в этом не было ничего удивительного! – и, с трудом держась на ногах, шлялся по площади. Толстый, лоснящийся от пота, одетый лишь в свободно болтающийся белый полотняный передник, он бродил от одной каменной колонны к другой, обнимая их и целуя, как будто перед ним были очаровательные девушки, и безостановочно хрипло горланил какую‑то песню. Через плечо у него на ремне болталась кожаная фляга, вероятно с коньяком.

Две женщины – его «жены», как часто называл их Гавиниус, хотя никакого формального подтверждения такого их статуса не существовало, – осторожно крались позади, наверное рассчитывая каким‑то образом завлечь его обратно во дворец. Однако они старались не подходить слишком близко к своему господину: в пьяном виде Гавиниус бывал очень опасен.

Увидев графа, он повернулся (чуть не упав при этом) и остановился, покачиваясь.

– Мандралиска! – взревел он. – Наконец‑то! Где ты был, дружище? Я ищу тебя весь день!

Толстяк, спотыкаясь, но все же целеустремленно зашагал к Мандралиске, и тот поспешно соскочил на землю. Сидеть верхом на скакуне, разговаривая с лордом Гавиниусом, весьма рискованно.

Из пяти братьев Гавиниус больше всех походил на покойного отца, Гавиундара: огромный, толстобрюхий, с широким багрово‑сизым лицом, неприятными маленькими зеленовато‑голубыми глазками и большими мясистыми ушами, отходившими под острым углом от почти лысого черепа. Хотя Мандралиска был достаточно высок ростом, лорд Гавиниус был заметно выше него и намного массивнее. Он остановился, едва не уткнувшись в Мандралиску, застыл на месте, широко раскачиваясь на толстых, почти не гнущихся тумбах, ничуть не похожих на ноги нормальных людей, и безуспешно пытался сфокусировать мутный взгляд на лице графа.