Двадцать лет, а Тизмет все продолжает навещать его.

И она и ее брат давно уже мертвы, мертвы и забыты, забыты настолько, что даже их собственный отец не знал о том, что они когда‑то существовали. Это сделали волшебники Престимиона сразу же после сражения у Тегомарского гребня, прямо на поле только что закончившейся битвы: величайшим магическим действом они стерли из памяти всех обитателей планеты любые воспоминания о мятеже Корсибара.

Но Престимион не забыл. И даже после всех этих лет, проведенных с Вараиль, которую он искренне и неослабно любил, Тизмет снова и снова возвращалась в его беззащитное спящее сознание. Он знал, что никогда не избавится от той власти, которую она имела над ним. Она была его злейшим врагом, потом их вражда была в мгновение ока прекращена любовью, потрясшей обоих как удар молнии; она принадлежала ему на протяжении короткого, почти неуловимого промежутка времени, а затем наступил тот ужасный час, когда в великой битве у Тегомарского гребня он в один и тот же миг обрел корону и навсегда потерял свою невесту.

– Теперь я вас покину, мой лорд, – сказал Фалко. – Вы, наверное, снова ляжете спать. До рассвета еще три часа.

– Да, оставь меня, – согласился Престимион.

Но он не стал укладываться в постель. Прерванное сновидение наверняка только и дожидалось, пока он снова закроет глаза. Достав из окованного бронзой сундучка портфель с официальными документами, ожидающими его подписи, который корональ всегда и всюду возил с собой, он принялся за работу. Таких документов у него ежедневно скапливалось по пятьдесят, а то и по сотне штук; большая часть из них была состряпана трудолюбивыми чиновниками понтифексата, а некоторые выходили из его собственных правительственных канцелярий.

В основном это были весьма незначительные бумаги, воззвания и декреты, торговые соглашения между различными провинциями, поправки в таможенный кодекс – обычная текучка, чтение которой другие коронали, как правило, перекладывали на своих помощников, а те составляли краткое – из одной‑трех фраз – описание. Его‑то и просматривал корональ, перед тем как поставить свою подпись. Бумаги из Лабиринта, те, что уже были одобрены понтифексом или кем‑то, действующим от его имени, даже не требовали внимания короналя, а лишь его подписи ниже первой. Согласно закону, корональ имел право отклонить любой документ, подписанный понтифексом, и отправить его обратно в Лабиринт для повторного рассмотрения, но никто не помнил, чтобы хоть кто‑то из них когда‑либо воспользовался этим правом. Однако Престимион старался лично прочесть как можно больше подобных документов. Главной причиной такого поведения было, конечно, его высокое чувство долга, но, помимо этого, он находил странное успокоение, когда в такие вот ночи погружался в почти бессмысленную, но утомительную и отупляющую работу.

До рассвета оставался еще час, а то и два, когда он услышал шум во внутреннем дворе: открылись ворота, . загудел парящий экипаж, басовитый, привыкший командовать голос громко позвал привратника. Странно, подумал Престимион, кто‑то глубокой ночью вваливается в королевскую гостиницу, да еще и устраивает такой шум…

Он поднялся и выглянул в окно.

Парящий экипаж с крупно нарисованной эмблемой короналя – знаком Горящей Звезды – принадлежал Замку. Из него вылез высокий и грузный человек в подпоясанном алом плаще до самых щиколоток. Глядя на широченные плечи и мощную грудь, Престимион подумал сначала, что это Гиялорис; но этот человек с большим выпирающим животом был даже еще массивнее, чем Великий адмирал, и по сравнению с ним богатырь Гиялорис мог бы показаться чуть ли не стройным юношей. И говорил он с чистым произношением, свойственным обитателям Замковой горы, а не с пришепетывающим пилиплокским акцентом, из‑за которого речь Гиялориса иногда казалась почти смешной. Вглядевшись получше, Престимион понял, что это может быть только Навигорн.