Блок, поворот клинка, шаг в сторону; звон и скрежет моего меча, рассекающего противника. Когда тяжелый клинок опустился на голову солдата, потерявшего шлем во время долгого подъема по склону, рана была ужасной. Страшнее тех, что можно увидеть на скотобойне. От поворота клинка мозг, осколки черепа и волосы разлетелись влажной дугой алого, белого и серого. Части рассеченного лица на секунду зависли в воздухе. Глаз посмотрел на меня обвиняюще и начал медленно вытекать, в следующее мгновение тело рухнуло, забрызгав следовавшего за ним солдата, который споткнулся об упавшего товарища.

Огонь окутал меня, по крайней мере, так мне казалось; неистовый, обжигающий жар исходил из ожога, оставленного Гогом на моем лице.

Острие меча промелькнуло у моего лба, смерть холодком пробежала по переносице, спасло то, что я вовремя отпрянул. Я сделал выпад, выбросив вперед обе руки, держа меч плашмя, кончик меча упирался в железную пластину на тыльной стороне моей кожаной перчатки. Сталь Зодчих рассекла лицо солдата по горизонтали между носом и верхней губой. Острие застряло в кости, и, падая, солдат угрожал утащить меч за собой, но я крепко держал рукоять, позволяя мечу правильно вывернуться, поймал прямой выпад и увел его под углом выше моего плеча. Этого я столкнул вниз по склону и огласил горы победным криком, выдохнув в воздух жар, как из раскаленной печи. Если бы у меня было время посмотреть вниз, я бы не удивился, увидев, что снег осел под исходившим от меня жаром. Большая часть меня, а может быть, весь целиком я хотел отступить от плана и отдаться схватке, хотел раствориться в этом безумии, ринуться в гущу врагов и окрасить белые склоны их красной кровью, невзирая на цену, которую мне, возможно, придется за это заплатить. Но любое отступление давалось с огромным трудом. И поэтому я сделал шаг назад, и ярость угасла во мне, так же мгновенно, как и вспыхнула. У меня есть план, и я стану следовать ему даже тогда, когда надежда будет окончательно потеряна. А следование плану требует ясности мыслей.

Солдаты напирали. Я начал чувствовать такую же усталость в руках, как и в ногах. Нам нужно было всего несколько минут, но иногда ты не получаешь того, что хочешь, или того, что тебе нужно. Глаза с жадностью хватали развернувшийся передо мной вид. Время умирать. В прошлый раз меня спас конь. Нет, благородный конь не вынес меня на своей спине, испуганное животное просто лягнуло меня. Это было неожиданно. Возможно, Кориона это удивило в еще большей степени. Но быть спасенным мочевым пузырем несчастной овцы… это нечто из ряда вон. Это превосходит все.

Высоко над нами медленно разгорались костры, растапливая снег в горшках, нагревая надутые пузыри, плавающие в воде, над которой поднимался пар. Процесс дает жителям Высокогорья время отступить в безопасное место. Горшки требуется расставлять в самых опасных местах. Как можно выше, ради собственной безопасности, но ровно настолько высоко, чтобы получить желаемый результат.

Горячего воздуха становится все больше. Пузыри еще больше раздуваются. До той степени, до которой человек надуть их не в состоянии. Это всего лишь дело времени. И правильного расчета. Вода начинает кипеть. Давление нарастает. И взрыв!

Жители Высокогорья играют на волынке, у которой вместо кожаного мешка — мочевой пузырь. Такие волынки хрипели и визжали на моей свадьбе, они похожи на волынки жителей севера, хотя менее сложные и с более пронзительным звуком. Не стоит думать, что взрыв овечьего пузыря будет громким. Звук такой, будто каждый визг и вой, которые волынка может издать за свою долгую и незадачливую жизнь, собраны воедино на краткий миг. Такой звук способен пробудить мертвого. Но этот был рассчитан на то, чтобы принести смерть.