Я замираю под зубцами стены. Стражник останавливается, наклоняется и смотрит на горящий вдалеке огонь. Зубцы — новое дополнение, отесанные камни поверх камней Зодчих. У Зодчих было оружие, для которого замок с его зубцами — смехотворное препятствие. Я не знаю, для какой цели возводился Зодчими Высокий Замок, но в то время он не был замком. В самых глубоких казематах под толстым слоем грязи древняя табличка гласит: «Ночная парковка запрещена». Даже если по отдельности слова Зодчих имели смысл, соединенные вместе, они его теряли.

Стражник идет дальше. Я продолжаю взбираться, перелезаю через стену, спускаюсь на деревянный настил. В темном углу внутреннего двора я снимаю свою клетчатую шляпу и прячу ее в заплечный мешок. Вытаскиваю сине-красную тунику — цвета Анкрата. Портниха Логова по имени Мейбл сшила ее для меня, такие носят слуги моего отца. В тунике, со спрятанными под капюшон волосами, я вхожу в дверь Печатников. Прохожу мимо придворного рыцаря, совершающего свой обход. Сэр Эйкен, если я не ошибаюсь. Я держу голову высоко поднятой, и он не обращает на меня внимания. Человек с опущенной головой, пытающийся спрятать лицо, сразу вызывает подозрение.

От двери Печатников сначала налево, затем направо, потом по небольшому коридору до часовни. Дверь часовни никогда не закрывается. Я заглядываю внутрь. Горят только две свечи, вернее, догорают, света они почти не дают. В часовне никого. Я следую дальше.

Комната монаха Глена рядом с часовней. Дверь на защелке, но у меня с собой стальная полоска, достаточно тонкая и гибкая, чтобы всунуть ее между дверью и косяком, и достаточно крепкая, чтобы поднять защелку.

В комнате монаха Глена очень темно, но в ней есть окно, выходящее во внутренний двор, где Макин обучал дворян искусству боя. Окно пропускает внутрь тусклый свет ночи, я позволяю глазам привыкнуть к темноте комнаты. Пахнет сыром, который слишком долго лежал на солнце. Я стою и вслушиваюсь в храп монаха, мои глаза ищут его в темноте. Он лежит в кровати толстой гусеницей. В комнате почти ничего не видно, только крест на стене, но без Спасителя, словно Он взял перерыв вместо того, чтобы заниматься своим извечным делом — охранять и спасать. Я делаю шаг. Я помню, как монах Глен вбуравливал пальцы в мою плоть, извлекая из нее колючки терновника. Как он охотился за ними. Какое находил в этом удовольствие, когда Инч, его помощник, держал меня. Я вытаскиваю кинжал из ножен.

Я приседаю у его кровати, моя голова на уровне его головы, храп такой громкий, что кажется: он его разбудит. Я не вижу лица, но я его помню. Оно плоское, я бы сказал, слишком тупое для глубоких эмоций, но отлично подходящее для презрительной усмешки. Во время службы отец Гомст вещал с кафедры, а монах Глен наблюдал, сидя на стуле у двери часовни: волосы вокруг давно не бритой тонзуры похожи на влажную солому, глаза слишком маленькие на фоне широкого лба.

Мне следует перерезать ему горло и тихо уйти. Иначе выйдет много шума.

«Ты овладел Катрин. Изнасиловал ее, а потом сказал, что это сделал я. Ты обрюхатил ее и заставил так меня ненавидеть, что она вытравила ребенка. Ненавидеть до такой степени, что она готова была вонзить в меня нож».

Удар Катрин предназначался монаху Глену, а не мне.

Мои глаза привыкают к темноте и начинают различать темные силуэты предметов. Я отрываю узкую полоску от края простыни.