— Хмм. — Вода выглядела ненамного лучше кантанлонской болотной жижи.

— Ты бы, сынок, шел своей дорогой. До Аррапы целая миля неутолимой жажды, — сказал стражник.

Этот стражник начинал мне не нравиться. Про себя я прозвал его Солнечным за его характер и настойчивость, с которой он навязывал мне свое отцовство. Я полез рукой под нагрудник, стараясь не касаться раскаленного на солнце металла, но избежать этого не удалось. Мои пальцы нащупали край, и я достал завернутое в тряпицу и скрепленное печатью письмо.

— И еще у меня есть для графа Ханса вот это, — сказал я, разворачивая тряпицу.

— Дай-ка. — Стражник потянулся к письму, я спрятал руку за спину. — Лучше бы ты мне его показал, — сказал он.

— Ты лучше имя прочитай, папаша, прежде чем грязными руками лапать. — Я позволил ему взять письмо, а сам тряпицей вытер пот со лба.

К чести стражника, он с глубоким почтением за краешек взял письмо, и хотя мы оба знали, что читать он не умеет, он отлично разыграл сцену, разглядывая печать с именем.

— Подожди здесь, — сказал Солнечный и направился во внутренний двор.

Я улыбнулся двум оставшимся у ворот стражникам, отошел в тень и опустился на землю, позволяя мухам безнаказанно жужжать вокруг меня. Я оперся спиной о ствол единственного дерева, вероятно, оливкового, которое давало тень. Никогда раньше оливковых деревьев я не видел, но знал их плоды и косточки, которые валялись на земле. На вид дерево было старым. Возможно, старше замка.

Почти час я ждал возвращения Солнечного, за это время вода в желобе для лошадей начала казаться мне такой же привлекательной, как родниковая. Он привел с собой двух стражников замка, одетых побогаче, в кольчугах, а не кожаных куртках, как у стражников у ворот, которым приходилось терпеть жару.

— Иди с ними, — сказал Солнечный. Я думаю, он бы с большим удовольствием развернул меня и пустил вниз по дороге, поддав еще пинка под зад.

Во внутреннем дворе я увидел мраморную чашу фонтана. Множество струек било изо рта рыбы, все они собиралась в чашу. В книгах отца я видел рисунки фонтанов. Там упоминалась команда людей, которая качала насос, чтобы обеспечить бесперебойную подачу воды. Мне всегда было жалко тех людей, которые в темноте изнывали от жары ради того, чтобы работали эти прекрасные фонтаны. Мы прошли сквозь влажное облако из брызг.

Во внутренний двор выходило множество окон, но вместо ставней их закрывали ажурные каменные решетки, выполненные с художественным изяществом и пропускавшие достаточно воздуха. Сквозь решетки мне никого не было видно, но я чувствовал, что за мной наблюдают.

Мы прошли по короткому коридору с геометричной мозаикой на полу и оказались в еще одном внутреннем дворе, размерами поменьше, где на каменной скамейке в тени трех апельсиновых деревьев сидел аристократ, просто одетый, но с золотым браслетом на руке и слишком чистый, чтобы быть кем-то, кроме аристократа. Это был не граф Ханса — слишком молод, но, несомненно, кто-то из его семьи. Моей семьи. В большей степени я унаследовал черты лица своего отца, но было у меня и нечто общее с этим человеком — высокие скулы, коротко стриженные черные волосы, внимательные глаза.

— Я Роберт, — сказал мужчина. В руках он держал распечатанное письмо. — Письмо написала моя сестра. Она хорошо отзывается о тебе.

Честно говоря, это я хорошо отзывался о себе, когда несколько месяцев назад писал пером по этому пергаменту. Я называл себя Уильямом и уверял в своей преданности королеве Роуане, уверял, что честен и смел, умею читать и считать. Я скопировал форму букв и наклон со старого письма — мятая, истертая бумажка, которую я в течение многих лет хранил у сердца. Письма, написанного моей матерью.