Она чувствовала вину. За многое.

Но она могла попытаться и сделать что-нибудь с этим.

Достав мобильный телефон, тот, что Куин заставлял ее брать с собой повсюду, она выбрала функцию «вызов».

Кор сказал, как связаться с ним, цифры въелись в ее мозг в тот же момент, как они сорвались с его губ.

Она не думала, что когда-нибудь наберет это номер.

С каждым ударом пальца по экрану, телефон издавал разный звуковой сигнал, ряд закончился на седьмой цифре.

Ее палец завис над кнопкой «Вызов». А потом она нажала ее.

Она дрожала, приложив тонкий, размером с игральную карту, телефон к уху. Раздался один звонок… второй…

Лейла резко обернулась.

Слева, у дальнего края стены, она услышала отдаленный звук, настолько слабый, что она не обратила бы на него внимание, если бы он не вторил ритму звонков в ее трубке.

Сотовое устройство выскользнуло из ее рук и приземлилось на снег у ее ног.

Он нашел их.

***

Стоя в душевой Эссейла, закрыв глаза и прислонившись к стене, Сола не знала, как долго уже находилась под горячей струей, позволяя воде бить по ее плечам и стекать по спине.

Непонятно почему, но она замерзла до жути… хотя в ванной было достаточно горячо, чтобы назвать ее сауной. И она точно знала, что подняла внутреннюю температуру тела до ста пяти градусов.

Ничто не могло растопить лед, поселившийся в ее груди.

Она сказала бабушке, что на рассвете они уезжают в Майами.

В ретроспективе казалось тупой затеей покупать убежище в самом сердце семейного бизнеса Бенлуи. Но, если повезет, Эдуардо — если тот еще жив и станет распорядителем завещания Бенлуи — будет занят, скупая бледно-голубые Бентли и простыни Версаче со звериным принтом, и даже не вспомнит про нее.

Если, конечно, он вообще в курсе того, что его брат с ней сделал. Или задумывал сделать. Рикардо был тихушником.

Боже… что Эссейл сделал с ним?

Его лицо мелькнуло в памяти, с кровью вокруг рта и на подбородке, отчего ее стало морозить еще сильнее, она обернулась…

— Черт! — закричала она, посмотрев в запотевшее стекло.

В дверном проеме стояла мужская фигура, недвижимая, словно статуя, и по-тигриному мощная. И он наблюдал за ней подобно хищнику.

Она мгновенно разогрелась изнутри… потому что знала, зачем он пришел, и тоже этого хотела.

Эссейл подошел к разделявшему их стеклу и распахнул дверь. Он тяжело дышал, и в свете лампы над головой, его глаза сияли, словно две зажженные спички.

Он зашел в душевую кабину полностью одетый, его лоферы от Гуччи были безнадежно испорчены, темно-коричневый замшевый пиджак впитывал падающую сверху воду, обретая оттенок крови.

Он без слов обхватил ее лицо руками и притянул к своему рту, сминая ее губы в поцелуе и прижимая к мрамору всем телом. Сола капитулировала со стоном, встречая его язык, и обхватила руками его плечи сквозь плотную ткань.

Эссейл был полностью возбужден и потирался пахом о ее бедра, настойчиво вжимаясь твердым членом в ее живот, царапая ее кожу золотой «Н» на ремне. Еще больше поцелуев, отчаянных, жадных, какие будешь вспоминать и в восемьдесят, когда станешь слишком стара для подобных вещей. И его руки были на ее мокрых грудях, пощипывая соски, так что стерлась грань между наслаждением и болью, и она подумала, что умрет, если сейчас же не кончит.

И будто почувствовав ее нужду, Эссейл упал на колени, закинул ее ногу на плечо и припал к клитору. Его губы поглощали ее лоно так же, как до этого ее рот.

Это был секс как наказание, возмущение ее выбором, физическое выражение его гнева и неодобрения.

И, наверное, она больная на всю голову, но ей это нравилось.

Она хотела, чтобы он был с ней вот таким, взбешенным, необузданным, сливался с ней так, чтобы она больше не чувствовала себя виновной… или пустой.