Сейчас передо мной стоял доверенный человек Трокмортона, молодой Уолсингем, недавний выпускник Кембриджа. По дороге из Парижа он загнал двадцать лошадей и сейчас едва не падал от усталости. Его темные глаза пылали гневом.

— Мерзостные католики поднялись, двенадцать сотен убитых гугенотов лежат на улицах, Франция на грани гражданской войны…

Я взглянула на Сесила, и мы подумали об одном и том же: «Время вернуть Кале? Напасть на Францию, истощенную войной? Поразить ослабевшего зверя, поверженного внутренней борьбой?..»

Вернуть Кале — о, какая манящая надежда! В ту ночь наши свечи сгорели дотла.

— Это будет лучшая защита от короля Испанского, — размышлял Сесил, — иначе он загонит нас в ловушку между Францией и Шотландией; французская королева-регентша — его теща, королева Шотландская вот-вот станет его невесткой, и католические страны объединятся в мощный союз — и не забывайте, мадам, что к западу от нас лежит Ирландия!

— Ирландия!

Ирландия! Кровавый погост надежд и амбиций!

Ведь и мой последний лорд, мой Эссекс, и его отец… — довольно об Ирландии, в свое время мы еще услышим, эту скорбную волынку…

Весь разговор остался между мной и Сесилом.

Так же тайно, как помогал шотландским лордам против католической королевы и французов, мой серый кардинал вновь принялся за работу. Мы пообещали французским гугенотам поддержку, послали им деньги — о. Господи, деньги! Деньги! Новые бессонные ночи!

Нужны деньги!

Нужны деньги и люди!

Вечный припев. Но мы нашли их (я продала принадлежавшие короне земли, прелестный монастырек в Бикон-боттом и поместье в Страмшоу-фен, хотя их пришлось с кровью отрывать от сердца).

И села ждать.

Ожидание.

Похоже, мы оба, и я и Робин, ждали день за днем, только не знаю чего. Когда я выезжала, он по-прежнему ехал сзади, но уже ближе. Когда я заседала в присутствии, он всегда был рядом и не спускал с меня глаз. А когда из Тауэра явился гонец, сам комендант, именно к нему я обернулась, именно к Робину обратилась, еще не зная даже, что скажу.

— Милорд? Нет, нет, сэр Эдвард, пожалуйста, подождите. Вы здесь, милорд?

Ребенок Екатерины. Комендант пришел сказать, что моя несносная кузина родила. Девочку, дай Бог, девочку?

Присутственный покой в Гринвиче был низкий и прохладный, сюда задувал свежий ветерок с реки, совсем недавно дворец освежили, от пола пахло зеленым тростником и розмарином; мы были не в огромном многооконном атриуме Гемптона, не в толстых стенах Вестминстера.

Почему же мне вдруг стало душно и жарко?

— Парри, пожалуйста, мой веер. Давайте перейдем в смежный покой. Сюда, сэр Эдвард, и вы, милорд, — вы нас сопроводите?

Дрожа, я вышла в смежную комнату, за мной сэр Эдвард, позади Робин.

Мальчик?

То, что я сейчас услышу, скоро станет достоянием всего двора и, даю руку на отсечение, уже известно по всем гринвичским дворам и кухням, где прислужники сэра Эдварда, его конюхи и стражники изумляют слуг рассказами о господских грешках. Однако мне только предстояло узнать. Я взяла себя в руки, уселась, Робин бесшумно встал рядом, сэр Эдвард заговорил:

— Сегодня утром леди Екатерина, кузина вашей милости, разрешилась от бремени. Схватки начались вчера ночью, роды…

— Господи, вы что, повитуха? Короче! — сердито вмешался Робин. — Сообщите Ее Величеству то, что она желает знать.

Комендант напрягся всем телом, взглянул на Робина, но в последнюю секунду сдержался.

— Родился мальчик.

Мальчик.

— Живой?

Он спрашивает за меня, спрашивает то, что я хочу знать.

— Живой и здоровый… крепенький мальчуган…

— Довольно, сэр! Ее Величество благодарит вас.