— Ваша милость должны назначить преемника — сейчас, на смертном одре, благословить избранного вами наследника…

На смертном одре?

Я снова рассмеялась. Я не собираюсь умирать! А когда соберусь, да, прямо сейчас, только один человек достоин занять мой трон, править вместо меня.

— Назначьте лорда Роберта Дадли регентом Англии на веки вечные. Положите ему пенсион двенадцать тысяч фунтов…

Я услышала изумленный вздох — кто это, лорд-казначей?

— Да, вы правы, слишком мало… тогда на ваше усмотрение… скажем, пятьдесят тысяч, сто? И пенсион его слуге.

— Дадли! — Яростное шипение — конечно, это герцог Норфолк. — Теперь мы знаем, что таилось за его «преданностью» королеве! Он был ее любовником, и теперь она пытается сделать его королем!

— Нет! — жалобно возразила я. На Робина возводят напраслину — я этого не потерплю! — Господь свидетель, я такова, какой Он меня сотворил! Признаюсь, что люблю лорда Роберта — люблю всем сердцем! — всегда любила и всегда буду любить, но между нами не было ничего предосудительного — я невинна, он безупречен, иначе бы он не резвился сейчас в облаках над нами, смотрите, вот он, там, где солнце…

— Мадам, выпейте это! — Снова голос с немецким акцентом. — Лекарство выгонит оспу наружу.

— Оспу? — Я оттолкнула чашку. — Не хочу, чтобы оспа вылезла наружу! У меня лицо будет рябое, старое и безобразное!

— Истинная правда, леди! — взорвался он. — А что вы предпочитаете — остаться с оспинами на лице и потерять красоту или потерять жизнь и все остальное?

— Посмей только оскорбить Ее Величество, немчура, и, клянусь, я выпущу тебе кишки! Дай ей свое снадобье, скотина, и молись, чтоб оно подействовало!

Почему Робин в моей комнате, почему держит обнаженный меч у докторского горла? Лекарь подпрыгнул, как заяц, и снова поднес чашку к моим губам.

Питье оказалось сладким, теплым и успокаивающим, вроде глинтвейна. Я жадно проглотила. Теперь Сидни и Кэт закутывали меня в длинную алую фланель, укладывали к огню…

Алое питье…

Алая фланель…

Алый огонь…

И наконец я почувствовала, что алое во мне выходит наружу…

Дни и ночи я словно плыла в этом алом сне.

И вот однажды, проснувшись на заре, я провела рукой по лицу и нащупала зловещую сыпь. Мой голос, от которого я сама отвыкла, мой слабый голос сорвался на визг:

— Оспины! У меня высыпали оспины!

— Не пугайтесь, госпожа! — послышался голос Марии Сидни. — Раз болезнь вылезла наружу, значит, вы скоро поправитесь. Смотрите, со мной было то же самое.

Я с трудом подняла глаза — как в зеркало глянула: все ее лицо было в красных оспинах.

И тут я поняла, что не узнаю Сидни: некогда миловидное личико покрывали глубокие рытвины, красота ушла безвозвратно.

— О, Сидни!

— Не плачьте, госпожа. На все Божья воля.

Dominus regit me… Господь — мой Пастырь, и ничто же мя лишит… Если и пойду посреди сени смертныя…

Я долго карабкалась к полному выздоровлению. Словно человеку, на полном скаку вылетевшему из седла, мне пришлось заново учиться ходить. И заново узнавать, кому я обязана этой жизнью: ибо я поистине прошла посреди сени смертныя; смерть проникла во все мои члены.

И прежде всего кому как не Робину? Когда лекарь с возмущением покинул дворец, кто вскочил на коня и бросился вдогонку, догнал и пообещал оторвать немецкую башку, если тот не вернется, и вдобавок разрубить на тысячу кусочков, если не спасет меня и мою красоту — кто как не Робин?

И кто стерег лекаря, не смыкая глаз, даже когда тот засыпал, из страха, что немец сбежит, — кто как не Робин?

И кто дежурил при мне день и ночь, кто вливал мне лекарство по капле, когда из-за распухшего горла я не могла даже пить, — кто как не Мария Сидни, которая так страшно поплатилась за свою преданность: переболела еще хуже моего.