Медленно, подыскивая слова, он рассказал Ренате содержание одного из своих видений, в котором он видел ее на последнем месяце беременности – отчаявшуюся, охваченную безысходным ужасом.

– В последнее время я этого не видел, – заверил он. – Наверное, такая возможность существовала в то короткое время, пока ты в самом деле была беременна, а потом… потом это будущее просто исчезло, так как ты совершила поступок, зачеркнувший его. Не надо жалеть.

– Я знаю , что поступила правильно, – ответила Рената. – Однако в последние дни Дорилис стала такой милой, такой ласковой и послушной! Теперь, когда она до некоторой степени овладела своим лараном , грозы над долиной уже не бушуют с прежней силой.

«Да, – подумал Эллерт. – Уже давно я не видел тот ужасный образ: комнату со сводчатым потолком и детское лицо, обрамленное молниями…» Может быть, и эта трагедия тоже исчезла из царства возможного, когда Дорилис начала управлять своим чудовищным даром?

– Однако в определенном смысле от этого становится только хуже, – продолжала Рената. – Знать, что она могла быть такой же, а теперь ей не суждено появиться на свет… Наверное, мне просто следует думать о Дорилис как о дочери, которой у меня никогда не будет. Эллерт, она пригласила отца и Донела послушать свою игру и пение сегодня вечером. У нее действительно прекрасный голос. Ты придешь?

– С удовольствием, – искренне ответил Эллерт.

Донел уже был там, вместе с лордом Алдараном и несколькими женщинами из свиты Дорилис, включая учительницу музыки – молодую женщину из рода Дерриелов. Сумрачно‑прекрасная, с темными волосами и длинными черными ресницами, она чем‑то напомнила Эллерту Кассандру, хотя между ними не было сходства. Однако когда леди Элиза склонилась над ррилом , настраивая инструмент, он заметил, что у нее тоже по шесть пальцев на руках. Ему вспомнились слова, сказанные Кассандрой незадолго до свадьбы: «Может быть, наступит время, когда мы будем слагать песни, а не воевать!» Как мимолетна была эта надежда! Они жили в стране, раздираемой войнами между Доменами. Кассандра находилась в Башне, осажденной аэрокарами и вражескими войсками; в горах бушевали лесные пожары и сверкали гигантские молнии. Пораженный, Эллерт обвел взглядом тихую комнату, спокойные голубые небеса, дальние холмы за окнами. Ни грома войны, ни малейшего признака тревоги. Опять его проклятое предвидение!

Леди Элиза последний раз пробежала пальцами по струнам арфы.

– Пой, Дорилис, – сказала она.

Голос девочки, нежный и скорбный, завел старую песню:

Где ты теперь?

Где блуждает моя любовь?..

Эллерт подумал, что песня о безнадежной любви и печали должна звучать неуместно в устах юной девушки, но красота голоса Дорилис очаровала его. Этой осенью воспитанница Ренаты заметно выросла, ее грудь, хотя и небольшая, уже почти сформировалась, а стройное тело соблазнительно округлилось. Она по‑прежнему оставалась длинноногой и неуклюжей, но обещала стать высокой женщиной. Уже сейчас она была выше Ренаты.

– В самом деле, дорогая, мне кажется, ты унаследовала несравненный голос своей матери, – произнес дом  Микел, когда девочка закончила песню. – Ты не споешь нам что‑нибудь менее грустное?

– С удовольствием. – Дорилис взяла ррил у леди Элизы, слегка подправила струны, а затем начала небрежно перебирать их, напевая комическую балладу. Эллерт часто слышал эту песенку в Неварсине, хотя и не в стенах монастыря. В ней рассказывалось о брате Доминике, таскавшем все пожитки в карманах рясы, как и подобает доброму монаху.

В карманах, карманах,

В чудесных карманах,

Что брат Доминик набивал по утрам,

Хранился совсем не какой‑нибудь хлам –

Все нужные вещи для долгого дня

Носил он с собою, в карманах храня…

Среди слушателей послышались смешки.