– Почему? – спросил он, ограничиваясь всего одним словом, чтобы не выставить себя вспыльчивым глупцом.

– Я просто передумала, только и всего.

Нет, тут что-то не так. Женщина, стремившаяся сюда так горячо, теперь поникла, как редкий цветок, пересаженный в новый сад, где недостаточно влаги, чтобы питать его корни. Цветы обладают замечательной энергией восстановления, но мудрый садовник сто раз подумает, прежде чем решится на такое. Крохотный глоток может заставить цветок поднять свою благоухающую головку и подняться во весь рост, тогда как обилие воды может утопить его.

Данте понимал, что настроение Глорианы было необходимо поднять. Но как ни странно, только подлил масла в огонь:

– Значит, Оуэне был прав. Мне не следовало доверять деловые заботы женщине.

Глориана вскинула голову. Глаза ее засверкали, но на этот раз от возмущения. Она протянула руку к сумке на поясе и выхватила из нее сложенный документ, который тут же скомкала, швырнула на землю и втоптала в грязь.

– Я отлично справилась с делами, если хочешь знать. Эти куриные мозги здесь, в Холбруке, решительно все перепутали.

Данте нагнулся и подобрал документ. Это был не совсем пергамент, хотя на гладкой поверхности листа был виден какой-то своеобразный печатный текст, и было очевидно, что документ следовало читать как обычный пергамент. Он потер его между большим и указательным пальцами, пробуя, насколько скользким был неведомый ему материал, и вслушиваясь в его мягкий шелест. Ему доводилось слышать, что такой материал был с одобрением принят писателями и учеными – они назвали его бумагой и говорили, что данное изобретение, сделанное из дерева и тряпок, а не из шкур животных, делает письмо общедоступным. Документ, который он держал в руке, не имел ничего общего ни с деревом, ни с тряпкой, но не был похож на пергамент. Наконец-то он увидел бумагу своими глазами!

Револьверы. Стекло. Бумага. Сокровища настолько обычные, что люди позволяют себе стрелять не целясь, разбивать вдребезги стекло, не задумываясь о его редкости, втаптывать написанное в грязь, не поделившись им с другими. Эта бумага в руке Данте была ощутимым свидетельством времени и места, к которым он не имел отношения. Его рука никогда не должна была почувствовать ни прикосновения этой бумаги, ни рукоятки кольта. Ди зашвырнул его далеко-далеко в будущее, полное таких разных чудес, вместить которые его мозг был не в силах.

Чудеса приводили его в благоговейный трепет, но ни одно из них, впрочем, не было таким волшебным, как эта стройная, дерзкая женщина, изо всех сил старавшаяся спрятать слезы от посторонних глаз. Он чуть подался в сторону, чтобы закрыть от беспощадного солнца свою розу пустыни, не осмеливаясь прикоснуться к ней в ее теперешнем раздраженном состоянии, пусть хоть его тень защитит ее, пока он еще здесь.

Он с трудом оторвал взгляд от созерцания Глорианы, чтобы прочитать документ. Разбирать строгие печатные строки было удивительно легко, но содержание их лишний раз напомнило ему о том, что он совсем не знает ни эту эпоху, ни эту страну.

– Мне очень жаль, Глориана. Я ничего здесь не понимаю.

– Я тоже. – Она снова вперила взгляд в кучу стекла. – Происходит что-то странное. Вот моя копия телеграммы. Любопытная старая проныра миссис Лау-дон говорила, что прочла телеграмму. Но управляющий банком сказал мне, что он никакого провода не получал.

– Итак, бумага. – В подтверждение Данте помахал листком, и после долгого колебания Глориана согласно кивнула. – Бумага – копия твоей телеграммы. – Данте шлепнул по бумаге рукой перед глазами Глорианы, и она снова кивнула, хотя и несколько насмешливо. – Что общего между телеграммой и каким-то проводом?

– Ах, да между ними нет никакой разницы. Данте недоверчиво фыркнул:

– Провод не может так сильно измениться, чтобы его можно было спутать с бумагой.