– Ах, да между ними нет никакой разницы. Данте недоверчиво фыркнул:

– Провод не может так сильно измениться, чтобы его можно было спутать с бумагой.

– В Америке телеграмму иногда называют для краткости словом «провод». Наверное, потому, что ее передают из одного места в другое по… – Она показала пальцем в направлении города, а потом подняла его вверх, где между столбами висели темные не то канаты, не то веревки, впрочем, слишком высоко, чтобы ими кто-то мог воспользоваться, кроме разве что гигантских диких обезьян. Или цыган-акробатов на трапеции. – По проводам… знаешь, эти «та… та-та-та… та-та». – Она подогнула пальцы и с каждым «та» словно ударяла ими в воздухе, как учитель мог бы слегка постукивать по голове нерадивого ученика.

– И все эти «та-та» вместе передают сообщение, – догадался Данте, на какой-то момент отказываясь от намерения убедить ее в том, что бумагу нельзя называть проводом.

– Вот именно! – Глориана просияла, обрадовавшись, что ее мучительное объяснение дошло до Данте. – Любой, у кого в голове есть хоть капля здравого смысла, мог бы прочесть это послание и понять, что я перевела деньги со своего флоридского счета в банк Коконино в Холбруке.

Данте снова склонил голову над ее посланием и стал читать его более внимательно. Прочитав всего несколько слов, он скривил губы, и, хотя попытался присвистнуть, у него вырвался слабый смешок.

– Глориана, если ты сама составила этот документ, то в случившемся недоразумении тебе следует винить только самое себя.

– Не говори глупости. Я уже много лет перевожу деньги из одного банка в другой. Женщине небезопасно держать при себе солидные суммы денег.

Он вспомнил слова Мод о затруднениях Глорианы при чтении и пожалел, что свалил вину в ошибке на нее.

– Послушай, я прочту то, что здесь написано: «Я, Глориана Карлайл, настоящим уполномочиваю вас перевести сто пятьдесят долларов с моего счета в банк Коконино в Холбруке, штат Аризона, точка». – Его смешок превратился в настоящий смех. – На что это похоже – женщина приказывает мужчине что-то сделать, а потом тут же велит ему остановиться.

– Но… но… написанное означает вовсе не это! Это просто обычная форма телеграммы. – Видя, что Данте недоверчиво насупился, она продолжала: – В том-то и дело! Каждому известно, что «точка» в телеграмме никакого собственного смысла не несет.

– Ах, тогда, возможно, ты не имела в виду ровно ничего, когда ставила точку на нашей поездке в Плезент-Вэлли.

– Вовсе нет! Именно это я и имела в виду. Я туда не еду.

Она снова утратила свой редкостный, блистательный, цветущий вид. Словно на ней осела перемешанная жарой пыль, затмив блеск ее волос и стерев сияние кожи. Данте внезапно показалось, что он уже не сможет ничего сделать для того, чтобы ее глаза снова засветились.

– Вот и прекрасно, – проговорил он, пристально глядя на Глориану. – И теперь ты можешь вручить мне зеркало в качестве возмещения.

– Ты ничего не сделал, чтобы его заработать.

– Но я по-прежнему готов все сделать. Ты односторонне расторгаешь договор, лишая меня этой возможности.

– У нас нет никакого контракта. Мы не подписывали никаких бумаг.

– Там, откуда я родом, слово, данное человеком, связывает его больше, чем любая подпись на тонком листке бумаги, который можно просто скомкать и втоптать в грязь.

– Что ж, похоже, ты не остановишься ни перед чем, чтобы заставить меня отдать тебе зеркало.