|
Три таких же удара повторились. — Кто там? – спросил Рене. — А разве надо называть себя? – спросил чей-то голос. — Непременно, – отвечал Рене. — В таком случае, меня зовут граф Аннибал де Коконнас, – ответил тот же голос. — А я – граф Лерак де Ла Моль, – произнес Другой голос. — Подождите, господа, подождите, я к вашим услугам. Рене принялся отодвигать засовы, поднимать щеколды г, наконец, отворил дверь молодым людям, после чего запер ее, но только на ключ, провел их по наружной лестнице и впустил во вторую половину верхней комнаты. Входя в комнату, Ла Моль перекрестился под плащом; он был бледен, рука его дрожала: он не мог преодолеть свое малодушие. Коконнас начал по порядку рассматривать все предметы и, очутившись во время этого занятия перед входом в t-ельто, хотел было отворить дверь. — Позвольте, ваше сиятельство, – внушительно сказал Рене, положив руку на руку пьемонтца, – все посетители, оказывающие мне честь своим приходом, располагаются только в этой половине комнаты. — А-а, это другое дело, – ответил Коконнас, – да я и сам не прочь посидеть. И он сел на стул. На минуту воцарилась глубокая тишина: Рене ждал, что кто-нибудь из молодых людей скажет о цели их прихода. Слышалось только свистящее дыхание еще не совсем выздоровевшего пьемонтца. — Господин Рене, – наконец заговорил Коконнас, – вы человек сведущий; скажите мне: я так и останусь калекой, то есть всегда ли у меня будет такая одышка? А то мне трудно ездить верхом, фехтовать и есть яичницу с салом. Рене приложил ухо к груди Коконнаса и внимательно выслушал легкие. — Нет, вы, ваше сиятельство, выздоровеете, – сказал он. — Правда? — Уверяю вас. — Очень рад. Снова наступило молчание. — Не хотите ли узнать что-нибудь еще? — Конечно! Я бы хотел знать, серьезно ли я влюблен, – сказал Коконнас, – Серьезно, – отвечал Рене. — Почем вы знаете? — Потому что вы спрашиваете об этом. — Черт побери! По-моему, вы правы! А в кого? — В ту самую, которая теперь по любому поводу повторяет то же ругательство, что и вы. — Ей-Богу, вы молодец! – сказал озадаченный Коконнас. – Ну, Ла Моль, теперь твой черед. Ла Моль покраснел и смутился. — Да говори же! Какого черта?.. – воскликнул Коконнас. — Говорите, – сказал флорентиец. — Я не стану спрашивать у вас, влюблен ли я, – тихо и нерешительно начал Ла Моль, но, понемногу успокаиваясь, заговорил увереннее, – не стану спрашивать потому, что сам это знаю и отнюдь не скрываю от себя. Но скажите мне, буду ли я любим, ибо все, что раньше подавало мне надежду, обернулось теперь против меня. — Возможно, вы не делали всего, что нужно. — Что же делать, сударь, как не доказывать уважением и преданностью даме моей мечты, что она любима искренне и глубоко? — Вы прекрасно знаете, – отвечал Рене, – что такие проявления любви иногда не достигают цели. — Значит, я должен оставить всякую надежду? — Нет, вы должны прибегнуть к науке. В натуре человека существуют антипатии, которые можно преодолеть, и симпатии, которые можно усилить. |
