|
Де Нансе, решивший после увещания короля повиноваться отныне только ему, в мгновение ока промчался от Карла к его брату и без малейших смягчений передал ему полученное приказание. Герцог Алансонский затрепетал; он и всегда-то дрожал перед Карлом, а теперь дрожал с тем большим основанием, что, вступив в заговор, он сам создал причины бояться его. Тем не менее он отправился к брату с рассчитанной поспешностью. Карл стоял, цедя сквозь зубы сигнал «Улюлю!». Войдя в комнату, герцог Алансонский подметил в стеклянных глазах Карла выражение ненависти – выражение, хорошо ему знакомое. — Ваше величество! Вы звали меня – я здесь, – сказал он. – Что угодно вашему величеству? — Мне угодно сказать вам, мой добрый брат, что, дабы вознаградить вас за ту большую дружбу, какую вы питаете ко мне, я решил сделать для вас сегодня то, что всего угоднее вам. — Мне? — Да, вам. Поищите у себя в памяти нечто такое, о чем вы мечтали последнее время, но не смели просить меня и что теперь я сам дарю вам. — Государь.! Я клянусь моему брату, – сказал Франсуа, – что желаю только одного – на долгие годы доброго здоровья королю. — В таком случае вы должны быть довольны, Алансон: недомогание, которое я чувствовал во время приезда поляков, теперь прошло. Благодаря Анрио я спасся от разъяренного катана, который чуть не вспорол мне живот, и теперь не завидую самому здоровому человеку в моем королевстве. Значит, вы не окажетесь плохим братом, если пожелаете мне чего-нибудь другого, кроме здоровья на долгие годы, – я и так вполне здоров. — Я ничего не хотел, государь. — Нет, нет, Франсуа, – начиная сердиться, возразил Карл, – вы хотели наваррскую корону, насчет которой у вас был сговор с Анрио и с де Myи: с первым – чтобы он от нее отказался, со вторым – чтобы он помог вам ее получить. И что же? Анрио от нее отказывается, а де Муи передал мне вашу просьбу, и эта корона, которой вы домогаетесь… — Что же? – дрожащим голосом спросил герцог Алансонский. — А то, черт побери, что она ваша! Герцог Алансонский побледнел; кровь внезапно прилила к сердцу, едва не разорвав его, затем отхлынула к конечностям, а на щеках вспыхнул яркий румянец: при создавшихся обстоятельствах милость, которую оказывал ему король, привела его в отчаяние. — Но, государь, – заговорил он, дрожа от волнения и тщетно стараясь овладеть собой, – я ничего не хотел, а главное, не просил ничего подобного. — Возможно, – ответил Карл, – вы очень скромны, брат мой, но другие желали и просили за вас. — Государь, клянусь Богом, я никогда… — Не оскорбляйте Бога такими клятвами. — Государь! Но это значит, что вы отправляете меня в изгнание? — Вы называете это изгнанием, Франсуа? Черт возьми! На вас не угодишь… Уж не надеетесь ли вы на что-нибудь лучшее? Герцог Алансонский закусил губу от отчаяния. — Ей-Богу, Франсуа, – с напускным добродушием продолжал Карл, – я и не знал, что вы так популярны, в особенности – у гугенотов! Но они требуют вас, и я должен признаться, что ошибался. Впрочем, я не мог бы желать ничего лучшего, чем иметь своего человека, родного брата, который меня любит и не способен меня предать, во главе партии, воевавшей с нами тридцать лет! Это умиротворит всех, как по волшебству, не говоря уж о том, что в нашей семье будет три короля. Один бедняга Анрио останется ничем – только моим другом. Но он не честолюбив, и уж он-то примет это звание, которого не домогается никто. |
